Лабиринт
Шрифт:
Внезапно ее накрыла лавина вопросов... Почему у нее не разболелась голова? Почему не было рвоты? Почему не проявилось ни одного симптома? И где была София Энрич? Почему она ее накачала наркотиками? Писательница унесла сумку, папку, листы. Даже свой экземпляр «Девушки из тени.
– В комнате зеркало рядом с кроватью было разбито. Но Вера все равно увидела в осколках отражение своего замерзшего лица. Эта сумасшедшая не могла уйти без причины, это не имело смысла. Женщина на мгновение села на матрас, чтобы подумать, затем бросилась к радио.
– Вера - Старому Медведю.
Она сжала микрофон, как спасательный круг. Ей так нужно было услышать его голос, убедиться, что он в порядке.
– Вера - Старому Медведю. Вера - Старому Медведю.
Она повторила вызов пять, десять раз. Может, он вышел? Разве он не должен был попытаться починить свою машину? А вдруг он уехал в город? Вера старалась сохранять спокойствие, но вспоминала их последний разговор. В ушах еще звучали слова Андре: - Завтра, если позволит погода, я сразу к тебе приеду, мы все уладим и выгоним ее....
– Ответь, Андре, пожалуйста!
Ничего. Она сразу убедилась, что с ним должно быть что-то случилось. Торопливо наполнила кастрюльку водой и поставила на огонь. Потом подошла к окну. Сверкающий слой снега казался очень глубоким, лучше надеть снегоступы. Она взглянула на небо. Судя по положению солнца, утро подходило к концу. Идя быстрым шагом, он могла добраться до шале Андре за три часа. А оттуда, если понадобится, по радио вызвать помощь.
Она огляделась. Ни следа постороннего, ни Софии. Должно быть, она ушла очень рано и пошла по тропе, когда буря еще не улеглась. В конце концов, она уже доказала, что способна ходить в экстремальных условиях. Может, она хотела опередить Андре? Догнать его, прежде чем он сам выйдет на дорогу?
Вера вернулась в дом, положила два пакетика чая в чайник и оставила их завариваться. Затем выпила чашку чая, который пошел ей на пользу, и перелила остатки в термос. Она завернула несколько печенья в салфетку, чтобы они не замерзли, взяла несколько вещей и пуховую куртку на случай, если ей придется ночевать здесь. Она затопила печь дровами и закончила собираться. Не забыла даже сунуть в карман складной нож.
Осторожность никогда не бывает лишней...
44
Они больше никогда не говорили об эпизоде в морге. В тот день Джули умерла. Был достигнут предел страданий, унижения и страха. В течение последующих недель и месяцев ее разум отделился от тела, блуждал и ушел в другое место, оставив на железной кровати своей тюрьмы лишь пустую оболочку, безжизненный организм, который волшебные горошины в конце концов полностью убили.
И месяцы превратились в годы. Многие годы, которые прошли между зависимостью и абстиненцией, невыносимой болью и вечным молчанием, наказаниями, наградами, бодрствованием и сном. Она была теперь лишь полусумасшедшим зверем в клетке, который большую часть времени ограничивался питанием, сном и старением.
Стареть... Иногда, после сна, она вспоминала свою прошлой жизнь. Свободный мир своего детства, своего рода прошлое существование. Она видела некоторые сцены, как, например, когда сидела на пляже с родителями, лепила куклу и надевала на кокос шляпу, чтобы сделать ей голову, а ноги и руки были из бамбука. И она слышала, как смеялся ее отец, хотя у него уже не было лица. Затем, через несколько секунд, все исчезло, оставив место пустоте.
На самом деле, это не ее отец смеялся. Это был Пятница. Пятница из романа Турнье. Она поняла это через несколько дней, найдя это воспоминание в полном виде в 23-й главе книги. Бессознательно она украла кусочек истории, чтобы заполнить пробелы в своей памяти. И это пугало ее, потому что она не могла отличить правду от вымысла. В конечном счете, ее прошлое было, возможно, лишь суммой отрывков из книг.
Сколько
Тем временем Калеб добился невероятного успеха с романом «В глазах других, - который СМИ назвали «шедевром литературы ужасов.
– Говорили, что после долгого перерыва в творчестве, связанного с романом «Сеннонес, - вдохновение этого обычно плодовитого писателя вернулось на пик.
Сюжет вращался вокруг молодой женщины, которой имплантировали глаза мужчины, погибшего в аварии, Яэль Готам. Девушка начала видеть ужасные вещи — похищения, пытки — которые Готам совершал в прошлом. Траскман продал сотни тысяч экземпляров книги. Один отрывок особенно поразил Джули, она могла цитировать его наизусть...
Без преступников типа Готэма общество погрузилось бы в хаос. Они — лица зла, отрицание человечности, и в глубине души они успокаивают нас, потому что мы думаем, что не такие, как они. Нам нужно видеть эти лица, наблюдать за самыми постыдными поступками, чтобы не сталкиваться с тем, что происходит у нас дома. Но на самом деле мы все для кого-то монстры.
Траскман написал часть этого романа и четыре следующих в своей тюрьме, которая была обставлена как небольшая однокомнатная квартира с гостиной, библиотекой, холодильником и даже телевизором, который, однако, без перерыва транслировал только один канал с детективами или фильмами ужасов. Когда он садился в кресло и придумывал истории, Джули было приказано не сходить с постели, но она чувствовала себя менее одинокой. Он часто давал ей рукописные страницы, глава за главой, по мере того как продвигался в работе, как делал это много лет назад в шале на озере Лак-Нуар. А пока она читала, Траскман переставал писать. В ожидании вердикта он ходил взад-вперед, глядя на нее как хищник, готовый к атаке.
– Ну, как, работает? Тебе нравится? Думаешь, персонажи слишком поверхностные?.
Он не искал лести, наоборот. Он нервничал, когда она говорила, что все идеально. Его намерения были искренними, он слушал ее и, если нужно, вносил поправки. Она давала ему идеи, свою точку зрения, он принимал или отвергал. Он нуждался в ней, а она в нем. Она давала советы его мучителю, разговаривала с ее похитителем, читала книги убийцы. Однажды она даже рассмеялась над одним из его анекдотов, и это очень обидело его. Она не простила ему этого несколько недель. Так же, как она не простила себе, что испытала искреннюю печаль, когда он рассказал ей о своей сумасшедшей жене, о детстве, проведенном в интернатах, где он подвергался всевозможным издевательствам, о сыне, которого он завел слишком молодым и который теперь его ненавидел.
Эти эмоции, которые иногда захлестывали ее, были необъяснимы и еще менее рациональны. Это был скорее вопрос выживания. Но даже если она смеялась или плакала перед ним, она продолжала мечтать о том, чтобы вонзить ему нож в сердце. В глубине души она проклинала каждый час каждого дня, прошедшего после неудавшегося побега, тот ужасный момент, когда ее импровизированное оружие задело только его ребра...
Однако с годами условия содержания значительно улучшились. Она стала объектом для этого психопата, и пока объект оставался на своем месте, все было в порядке. Он не трогал ее, не насиловал: муза была священным существом, которое нужно было беречь. Уже несколько лет он регулярно возил ее на пляж.