Ларец

Чудинова Елена Петровна

– А Меланья чего такая?

– Да в девках пересидела, касатка, вот с приданым и попала в монастырь. Недолго послушницей-то пробудет, скоро постриг. Э, грех какой! Ты, милая барышня, забудь, гадость я сказала. Никого нет нещастней тех, кто не по сердцу в монастырь попал. А ты глазоньки-то утри, да волоса пригладь. Святая мать за тобой послала.

– Небось письмо родителям спрашивает? – Параша поднялась. – Я ужо написала, возьму показать.

– Про письмо не сказывала, ты лучше поторопись. – Марфуша улыбнулась. – Вроде как гостинцы тебе из

дому.

Дорога в покой со странными иконами была уж Параше хорошо знакома. Из сеней оказалось слышно, что княгиня не одна. Параша заглянула из-за занавеси. Диктует ли, а то разговаривает с кем. Расхаживает по комнате, присела, поднялась опять… Параша заколебалась было, стучать или помедлить.

– Душа скорбеть не устанет, а куда денешься? – звучным, грудным своим голосом говорила княгиня. – Изволишь рассудить, отче, как отрезали у меня в казну две рощицы, так своих дров недостает, хоть покупай. А денег где взять? Сейчас сентябрь на подступе, в обители благолепие да радость. То ли будет в ноябре. По уставу сестрам меха не положены, кутаются в кельях козьими платочками, а все одно пробирает до костей. Трех инокинь минувшей зимой схоронили.

Параша решилась наконец постучать, и стук ее опередил мужской мелодичный голос, отозвавшийся в ответ. Сам собеседник игуменьи не был Параше виден из-за косяка.

– Сердце благородное не должно чувствовать огорчений. Ныне век мирских страстей, но надлежит ждать и молиться, ибо все возвращается на круги своя.

– Входи! – крикнула в переднюю княгиня. – Прости, отче, вот и наша Елена, надеюсь, не за нею ты еще приехал. Ну, что ты мешкаешь, дитя?

Начиная в ужасе догадываться, Параша вошла, не чуя под собою ног.

– Родители, понятное дело, соскучились, но не настаивают, – из неудобных безспиночных кресел навстречу Параше поднялся отец Модест. Отец Модест, в обыкновенном своем белоснежном парике, в шелковой рясе смарагдового цвету. Перед тем как вошла Параша, он кушал кофей из парадного игуменьиного сервиза – белого, расписанного гирляндами из мелких розанов. Одну такую чашку, немыслимо тонкую, Параша уже умудрилась разбить неделю назад.

Вот и все. Случилось страшней некуда, как раз, когда Параша успокоилась и устала бояться. Через мгновение начнется сплошной ужас. Сейчас поп закричит: «Это не она!!» Параша зажмурилась.

Темнота молчала.

– Ну, Елена, отчего ты не здороваешься с батюшкой? – недовольно произнесла где-то рядом княгиня. – Экая, право, дикарка.

Параша открыла глаза и столкнулася взглядом с отцом Модестом. Какие черные у него глаза, не добрые и не злые, черные, как глубокая яма, в которую можно упасть с головой, черные, как смерть… Параша словно уже падает в них, такие они огромные на неподвижном, безмятежно-спокойном лице.

– Что же, здравствуй, Нелли, – сказал отец Модест.

Глава XIX

Предшествующая настоятельница Зачатьевской обители, также носившая по обычаю имя Евдоксии, погребена была

в резном теремке из черного, необычайно прочного камня (Кирилла Иванович сказал бы, что это диабаз). Состоял теремок из горницы с маленькими окошками, где, собственно, и находился гроб, и двух по бокам крытых пристроечек об одну стену. На черных стенах красиво горели иконы, выложенные из цветных стекляшек (Кирилла Иванович сказал бы, что это смальты). Игрушечный этот смертельный домик Параша давно уже облюбовала на кладбище. Забралась она в него и сейчас – забившись в самый дальний угол, между взгромоздившимся на каменные звериные лапищи гробом и стенкой с доброй блестящей Богородицей.

Никогда еще девочке не было так худо. Отец Модест заявился, как раз когда она ощутила свою полную непривычную беспомощность в святых стенах. Растерянность от нежданной слабости сплелась со страхом разоблачения, а третьей прядью этой ужасной косицы явилось тяжелое недоумение – отчего же отец Модест ее не выдал? Неужто обознался вправду? Бывают люди непамятливые на лица, неприметливые… Ежели поп только и помнил, что Нелли Сабурова – светленькая девочка годов двенадцати, и спохватился бы разве, будь Параша чернявой или малолетней? Хорошо бы, ох, как бы хорошо…

Но тут же Параша в десятый раз вспоминала затягивающий в черный омут взгляд священника и понимала: не стоит обманываться, ничегошеньки тот не напутал.

Чего же ради затеял отец Модест эти кошки-мышки? Быть может, он обо всем и сказал уже княгине, но потихоньку, чтоб проследить за опасною злодейкой, а покуда послать за солдатами? Да, скорей всего.

Под чьими-то нетяжелыми шагами зашелестел гравий дорожки. Параша сжала ладонями плечи и затаила дыхание.

Шорох затих где-то совсем рядом.

– Ты вить здесь, я видал, – произнес отец Модест, ибо это, разумеется, был он. – Вылезай, дитя.

Параша замерла за каменною львиной лапой.

– Как же тебя зовут, запамятовал… Пелагия, нет, Патрикия… Нет, все ж таки Пелагия… Выходи, Пелагия.

– Прасковия, – обиженно отозвалась Параша, не оставляя убежища.

– Что же, хоть какая-то ясность. – Тень отца Модеста, прохаживающегося по дорожке, то заслоняла свет, то отступала. – Но вить в любом случае не Елена? Дитя, мне не по годам играть в прятки, и я коли хотел бы причинить тебе вред, так уже сделал бы это.

Несомненно, в словах попа был резон, однако ноги Параши отяжелели, как пудовые гири, когда она шла к выходу из укрытия. Всего несколько шагов – но каждый вдвое тяжелей предыдущего.

Отец Модест вертел в тонких перстах пунцовый, с желтизною, розан, верно сорванный только что с куста, и, казалось, глядел только на цветок, а никак не на бледную, растерянную Парашу.

– А я тебя не видал в церкви, – произнес он, отщипывая со стебля шипы. – Только в деревне и в дому.

– Да деревенские больно косятся, – тихо ответила Параша, не понимая, отчего поп вместо допроса говорит о какой-то ерунде. – Не любят, чтоб я ходила.