Ларец
Шрифт:
Парашу разобрал было смех, но, подавившись им, она заставила себя внимательно глядеть, как Мелания берется за вымя.
– И вот эдак… и вот эдак… – Пальцы послушницы ловко теребили сосцы черно-белой крупной коровы. Хороша кормилица, невольно подумала Параша, матери б такую. – Не побоишься, деточка? Я б тогда за рыжуху взялась.
– Я попробую, матушка-сестрица, – Параша, озадаченная тем, чтобы не справиться слишком уж легко, приветливо заглянула в глаза послушнице. И застыла на мгновенье с подойником в руке. Блеклые глазки, серые ли, зеленые, смотрели не по-хорошему, на сухоньком личике играла насмешливая улыбка.
Экая глупая! Знала б она, что для Параши нету ничего проще! В это же мгновение Параша представила себе Нелли, настоящую Нелли, на трухлявой сизой скамеечке под лопающимся от обилия выменем племенной коровы. Из обязательности Нелли не отказалась бы, из самолюбия не бросила б дела на полдороге. Ей было бы противно и стыдно, у нее б ничего не выходило, сосцы путались бы в пальцах, корова недовольно косилась, а ведь коров Нелли побаивается… Унизить Нелли, гордую Нелли, Мелании удалось бы.
И Параша разозлилась так, что намеренье прикинуться неумелой тут же вылетело у нее из головы.
– Ступайте, матушка-сестрица, я уж как-нибудь, – опустив глаза, произнесла она робко.
Едва послушница скрылась в соседнем стойле, в деревянное дно подойника забили тугие струи душистого молока, того, что бывает только у таких вот гладких коров, жующих сладкое луговое сено.
– В поле играли, с поля скакали, святой Власий, оборони да защити, – приговаривала она. Корова добродушно клонила тяжелую губастую голову.
– Что, касаточка, небось над пустым подойничком горюешь? – сладенько спросила Мелания, появившись вновь.
– Взгляните, матушка-сестрица, вроде все ладно? – Параша протянула дымящееся ведерко.
– Куда как ладно, детонька, – взглянув на плещущее у краев молоко, послушница поджала губы. – Управилась ровно не барышня, а коровница.
С этого дня и пошло. Конечно, слишком явно теснить игуменьину родню послушнице было не по зубам. Однако Мелания исхитрялась, причем некоторые из ее штук представлялись Параше довольно подлыми. Так, например, из-за Параши стало попадать от нее Марфуше и Надёже, тут уж предлог сыскать труда не составляло.
В этот полудень Параша с Надёжей устроились за поленницею, девочка давно уж сулила научить гостью плести лествички. Из необъятной холщовой сумы, болтавшейся обыкновенно на боку, Надёжа извлекла несколько мотков черной козьей пряжи, катушки цветных ниток, стеклянный бисер в особом мешочке, ножницы и железные крючки.
– Сперва сплетем с тобой простеньку, – Надёжа показала черную лествичку с пушистой кисточкой. – Из шерсти-то основа всегда идет, остальное украшенье. Можно цветного узора подплести, можно бисером разметить.
– А твои ты сама плела? Те, что с буквами, – Параша неотрывно следила за пальцами маленькой послушницы, уже разделившие шерсть на три прядки.
– Сама, как не сама. – Прядки пошли косицей. – Вот, гляди, чтоб сделать бусину, возвращаешь обратно…
– Вот она где, бессовестная, –
– Виновата, матушка-сестрица, – спокойно ответила Надёжа, поднимаясь с березового обрубка. – Рукоделье соберу и бегом в пекарню.
Второй подзатыльник оказался крепче первого: откуда только взялось столько силы в сухоньком кулачке? Надёжа даже пошатнулась.
– Она будет рукоделье складывать, а хлеб подгорай! – Мелания зыркнула глазами на Парашу. – Одна барышня завелась, так и остальные распоясались. Нечего тебе по ней равняться, она знатная-богатая, с нее спросу нету…
– Собери мои ниточки, сделай милость, – скороговоркою произнесла Надёжа, перебрасывая суму Параше. – Уж после доплетем…
В отличие от Надёжи, сломя голову полетевшей к службам, Мелания удалилась не спеша, но даже не взглянув больше на Парашу. Зато Параша не отрывала глаз от ее ссутуленной спины. Гадина, ах гадина! Ну ничего, вот тебе ступенечка впереди, ох и расквасишь ты сейчас свой длинный нос! Нутко подошвой о скользкой краешек… Вот-вот-вот… Хлоп!
…Мелания не упала, даже не споткнулась. Худая, наглая спина ее как ни в чем не бывало плыла прочь. Параша ощутила странную тоску, вроде тошноты. С ней что-то не так, сильно не так. Испуганный взгляд девочки скользнул по разбросанным в траве моточкам. Надо собрать. Страшно… Параша осторожно подняла руку: рука слушается, вот пальцы поднимают железный крючок. Глаза видят… вон, как блестит радугой просыпавшаяся из мешочка бисерная крупа… Стукнуло, упавши, задетое локтем полено. Она слышит. Что же тогда отказало, что-то такое, что всегда с нею, как зренье и слух… Она хотела, чтоб Меланья упала. Та должна была поскользнуться. Неужели… ну да, здесь святая земля в круге стен. Вот оно что.
Параша зябко обхватила руками плечи: какой беспомощной, хуже, чем слепой или глухой, она себя ощутила… За три года, что минули со смерти бабки, дар сделался частью ее самой. Три года – огромный срок для ребяческой жизни, и Параша привыкла чувствовать, будто всегда, сколько живет, умела заговорить руду, унять лихорадку, учуять под землей воду. Небольшие зловредства тоже удавались сами собой: напустить на человека икоту или спотычку было Параше так же просто, как задуть свечу или сорвать цветок. Ну чего четвертую седмицу валяют дурака Нелли с Катькой? Она не хочет, не хочет здесь оставаться так долго!
– Да ты плачешь, касатка? – Марфуша присела на корточки рядом с Парашей. – Что сестрица Мелания Надёжку прибила? Не стоит того. У нас игуменья-мать добрая, в другом монастыре и покалечить могут, коли не угодишь. У нас все знают, мать Евдоксия калечить не позволит.
– Так это ж она мне назло, я ей не нравлюсь, – обиженно сказала Параша, потихоньку успокаиваясь. Тоска отступила. – Вот и била бы меня.
– И, касатка… Ты ж родителей любимая дочь. А Надёжа, как и я, сирота Пугачевская. Папенька ее, вишь, чиновником был в Симбирске, да низкого ранга, не дворянского. Злодеи-то его с женою да старшими детьми согнали в подпол да и затопили, нарочно канавку от колодца рыли. Кто ж за нее заступится? И то щастье в обитель-то попасть. Надобно терпеть.