Ларец
Шрифт:
«Тебе не холодно в твоей шапке, она вроде как велика тебе?» – спросил вдруг несговорчивый торговец.
«Это не мой убор, а моей тетушки», – отвечала я удивленно.
«Жаль, мне эта шапка так понравилась. Я подарил бы ее моей старой жене», – сказал арап и заманчиво пошевелил шар в солнечном луче. Вокруг конька побежали голубые искры, а сам он, казалось, глядел на меня своими крошечными глазками-бусинками!
Я колебалась. Нехорошо, конечно, без спросу отдать тетушкину вещь. Но, с другой стороны, этот капор даже не новый, а нарядов у тетушки так много! И разве бы она пожалела, попроси я отдать капор мне? Разумеется, отдала бы! И только потому, что
Боясь передумать, я сорвала капор с головы и протянула его торговцу. Тяжелое стекло легло в мою раскрытую ладонь. Я пустилась прочь со всех ног, но прежде, чем свернула в переулок, обернулась, понуждаемая непонятной тревогой: арап поспешно убирал с прилавка свое добро.
«Федосья, дурное дитя, зачем ты убежала гулять одна? – встретила меня рассерженная тетушка. – Неужто ты бегала с непокрытой головою? Ох уж дура эта Грета, тоже нашла способ! Теперь дитятко простудится! Живей несите горячего сбитню! Как ты могла уйти без шапки, ты хочешь, чтоб я разума с тобой лишилась от тревог!»
«Тетя, я бегала в твоем старом капоре, не тревожься», – смущенно отвечала я.
«Уж будто? Где ж он теперь? Э, да ты покраснела, как маков цвет. Нутко признавайся, чего ты еще натворила?»
Делать нечего. Приходилось рассказывать, хотя мне и было стыдно. Впрочем, стыд почти сразу уступил место страху. Никогда прежде не доводилось мне видеть, как бледнеют люди черной расы: их кожа сереет, будто пепел. Настасья Петровна глядела на меня словно бы даже с испугой и молчала.
«Тетушка, милая тетушка, – заплакала я, – прости, коли б я знала, что ты так опечалишься из-за старого капора, никогда б не отдала его арапу!»
«Я не опечалилась из-за капора, Феня, – ответила наконец тетушка, но голос ее был слаб, – хотя ты и поступила неподобающе хорошей девице. У меня кольнуло сердце, пойду-ко я прилягу».
Напуганная и пристыженная, как никогда в жизни, я направилась к себе и весь остаток дня вырезывала картонажи, так что меня в доме не было ни видно, ни слышно, а вечером рано и без обыкновенных споров пошла спать.
Случалось довольно часто, что тетушка, прежде чем опочить самой, наведывалась проверить мой сон. Зашла она и на сей раз.
Из детского лукавства я притворялась спящей, поглядывая сквозь ресницы. В этот раз я сделала то же из стыда. В руке тетушка держала свечу, озарявшую ее черное, морщинистое уже лицо, обрамленное белоснежными оборками чепца и воротом ночного одеяния. Белее ткани казались ее зубы и белки глаз. Другого, быть может, это зрелище могло бы напугать, но только не меня.
«Феня», – тихо позвала тетушка.
Я продолжила прикидываться спящей. Тихо было в покоях, только слышалось, где посапываньем, где храпом, как спят по углам карлы, собаки да горничная девка.
«Спит, – тетушкино лицо приблизилось. – Дитя спит, а я во власти ребяческих страхов и ребяческих же нелепых идей. Верно с прилива желчи я такого насочиняла, стыдно и рассказать разумному человеку. – Тетушка начала бережно поправлять мое одеяло, но вдруг остановилась и глубоко, тяжко вздохнула. – Федосия, дочь моего сердца, неужто ты меня погубила?»
Глава XXI
Не смея дышать, слушала Параша рассказ игуменьи. Кое-что было ей темно, но кое-что, напротив, слишком ясно. Экой глупой девчонкой была давняя Фенюшка, на месте тетки Параша всыпала б ей по первое число!
Внимательно слушал и отец Модест.
– На чем
Одно лишь незначительное изменение произошло в нашей жизни: тетушка вовсе перестала петь чудные свои песни и рассказывать сказки. На две или три просьбы моих она с торопливым отвращением отвечала, будто и не припомнит вовсе, о чем речь. Вскоре я перестала и просить.
Незаметно миновали дни незабвенного детства. Вот уж мне сравнялось пятнадцать лет. Началися балы, которые тетушка по старинке называла ассамблеями. Завершение одного из таких торжеств запомнилось мне особо.
В мои годы девушки не старались непременно наряжаться в белое, справедливо полагая бальную залу не самым лучшим местом для того, чтобы похваляться невинностью. Потому в тот вечер было на мне прелестное шелковое платье цвета само, сплошь расшитое виноградными гирляндами. Украшения в виде выложенных хризолитовыми чешуйками виноградных листьев украшали и мою куафюру. Впрочем, сие пустое. Посетила я балу не с тетушкой, как обыкновенно, а с семейством подруги, поскольку Настасья Петровна с утра недомогала. Все же, когда ехала я домой спящими улицами, надежда, что она не легла еще почивать, а дожидается свою Фенюшку, не оставляла меня. Не терпелось мне раскрыть тетушке свое сердце, поведать о первых знаках сердечной приязни, коими обменялась я с молодым князем Финистовым. (Ни тени скрытности не было между мною и великодушной моей покровительницей, но я наивно полагала, что и другие все девы ладят так же со своими старшими родственниками!)
В спальне тетушки горел свет. Придерживая обеими руками юбки, я взбежала по лестнице и, не постучась от волнения, вошла.
Камин не был заставлен экраном, неприкрытое пламя полыхало в нем красно-багровыми языками. Тетушка сидела у огня, кутаясь в шаль, словно ее лихорадило. Она словно бы не услышала стука дверей. Я застыла на пороге: странен показался мне знакомый черный профиль на фоне огня. Это было злое, злое и решительно чужое лицо, лицо, овеянное чем-то неведомым, словно даже и не лицо человека. Она недвижимо смотрела на пламя и походила на черную статую.
«Тетя! Что ты делаешь теперь?» – воскликнула я единственно ради того, чтобы нарушить странные чары.
Не вдруг тетушка обернулась и взглянула на меня. Поначалу взгляд ее был диким и чужим, но по мере того, как она вглядывалась в мое лицо, делался родным и добрым. Так же менялись и ее черты, и вскоре я готова была поверить, что все примерещившееся мне было лишь игрой пламени.
«Пытаюсь разгадать одну загадку, Феня», – тихо ответила она.
«Загадку? Какую загадку, тетушка?»
«Что сильнее – древняя власть или живая душа?»