Ларец
Шрифт:
Что было страшнее в ту ночь – одинокий путь по мрачному городу или страх, что вел меня?
Заспанный привратник не сразу понял, что в дверь колотит не шалый гуляка, а княгиня Финистова, племянница хозяйки. Две девки метнулись заступить мне дорогу с мольбами, что тетушка давно уж запирается на ночь одна и страшными карами грозит за нарушение ее покоя.
Но испуганные девки отстали от меня еще на лестнице, не смея подступаться к теткиным дверям. Двери вправду оказались на запоре. Никто не отзывался и не желал отворить. Ничто не могло остановить меня! Еще в годы безмятежного детства привычно мне было с помощью
Не сразу признала я тетушку в женщине, сидевшей прямо на ковре посреди комнаты, странно подогнув под себя босые ноги. Единственным одеянием ее была хламида из простой ткани, закрывавшая как тело, так и волосы. Перед нею на ковре стояли три мисочки из темной глины – пустые. На них и был устремлен ее взгляд.
«Тетушка! Тетушка, Настасья Петровна! Посмотрите на меня!» – закричала я в страхе.
Женщина не сразу подняла на меня глаза – дикие и чужие.
«Белая девушка… – с трудом ворочая языком, отозвалась наконец она. – Когда-то я знала твой язык… Я понимаю тебя. Что тебе нужно, белая девушка? Ты вить не племени Хомутабала, ты не подаришь мне ни ярких бус, ни красивых тканей. И ты не властна над моей кровью, белая девушка. Лучше тебе уйти, покуда змеи не съели тебя, ха-ха-ха!»
«Тетя, милая тетя!» – я зарыдала.
«Дух ветра ленится иногда надувать большое полотно. Люди арада прикованы к веслам длинной, длинной лодки… Если я отдам тебя Хомутабалу, он, быть может, отпустит моих сыновей потанцевать на воле…»
Нет, это не было помрачение рассудка. Разума моего не хватало, чтобы объять происходящее, и я обратилась к сердцу.
В руке моей еще была зажата шпилька.
«Тетушка, – жалобно сказала я, – я наелась без спросу сухих плодов в сахаре, и у меня болит живот, очень, очень болит. Тетя!»
Лицо чужой женщины вдруг странно напряглось, словно его давили незримые веревки. Еще мгновение – и веревки лопнули: любимая тетя смотрела на меня с тревогой.
«Феня… Не плачь, Феня, сейчас я дам тебе лекарство!» – еле слышно прошептала она.
«Тетушка!» – я бросилась обнимать ее, и мы обе заплакали.
«Я видала сегодня того арапа, тетя, кто он? Чем он грозит тебе и как отвратить беду, научи!»
«Арап? Пустое, Фенюшка, это всего лишь слуга, такой же, как я. Хомутабал уж прибыл? Ты видала его хозяина?»
«Его хозяин – господин Вельдемаар, тетя, самый обыкновенный человек, я даже не запомнила его лица!»
«Да, он умеет отвести глаза… – тетушка поднялась и в задумчивости прошлась по комнате. Теперь это была прежняя горделивая дама, даже убогое одеяние не портило ее. – Сам Бог привел тебя сегодня, Феня. Быть может, ты сумеешь помочь мне. Во всяком случае, одной мне не управиться. Когда при свете дня я делаюсь сама собой, покуда делаюсь, ибо борение дня и ночи не может длиться вечно, знала бы ты, какие горестные желания терзают меня! Жить дальше – рано или поздно покориться Хомутабалу, сделаться орудием в его руках. Оборвать жизнь – все одно сплясать под его дудку. Только христианская вера, в которой я воспитана, и поддерживает меня. Убиться самой – порвать с моей верой, для которой нету худшего греха. Всякий грех прощается, кроме этого, ты знаешь».
«Тетя! Киньте эти страшные мысли! Неужто нету
«Завтра ты узнаешь, каков другой выход, Феня. Давненько я хотела подарить тебе одну вещь… Я берегу ее с младенчества, как память о незнаемой отчизне».
Тетушка вынула из самого дальнего ящика секретера что-то, обернутое в желтый шелк, помедлила мгновение и осторожно, словно живого младенца, распеленала сверток.
«Вот возьми, но лучше не носи».
В жизни не видала я более странного украшения! Это было нечто наподобие колье: овальной формы черный камень, удерживаемый двумя змеями, отлитыми из настоящего оришалка, что я, впрочем, узнала много потом. Металл от времени совсем потемнел.
«К чему мне дары, тетушка? Как могу я помочь, единственно это для меня важно!»
«Завтра, Феня, узнаешь завтра. Сейчас я что-то устала, да и сердце мое болит. Налей мне настойки боярышника, она на верхней полке шкапчика, в китайском флаконе».
Я вынула флакончик с прорисованными изнутри забавными человечками в ярких одеждах и накапала в рюмку, сколько тетушка велела.
«У меня руки дрожат, поднеси мне рюмку к губам!»
Едва я напоила тетушку лекарством, она заторопилась прощаться со мной.
«Ступай с Богом, дитя. Больше не бегай по ночам от мужа, а коли Никитушка теперь спохватится, так скажи, я-де занемогла и посылала за тобою. Скажи, пусть тебя отвезет Силантий. Ну, чего же ты медлишь, я утомилась! Ступай…»
В дверях я оборотилась.
«Послушай, Феня, – со страстной убежденностью проговорила вдруг тетушка, и глаза ее заблистали. – Если тебе… когда-нибудь… станет тяжело на душе, не крушись, а вспомни одно: ЖИВАЯ ДУША СИЛЬНЕЕ ДРЕВНЕЙ ВЛАСТИ!»
Глава XXII
– Нужды нет объяснять, что узнала я на следующий день, – княгиня печально усмехнулась.
– Во флаконе был яд? – мягко спросил отец Модест.
– Думаю, тетушка умерла прежде, чем я доехала до дому в ее экипаже. Медики списали все на удар. Насильственной смерти никто даже не заподозрил. На мне, отче, грех тайного человекоубийства.
– Невольного убийства, убийства безнамеренного.
– Долги надобно возвращать. Невольным был мой проступок перед тетушкой, невольным пришло и воздаяние. Жить и противиться ужасной власти она не могла, но выбрала умереть христианкою.
– Рискованной способ избежать самоубиения, весьма рискованной с точки зрения канонов, – отец Модест слегка нахмурился. – Впрочем, лазейка все же есть. Вынести себе смертный приговор, как существу, опасному для христианского мира… Назначить палача… А выпить яд из чужих рук – что же, и осужденный подымается на эшафот своими ногами. Рискованно, но… Во всяком случае, я решился бы за нее молиться, даже ведая всю правду.
– Пусть убийцею я и оказалась невольно, – продолжила княгиня, – однако грех, пусть многажды меньший, нежели самоубиение, лег на мою душу. Десять долгих лет провела я в свете, прежде чем смогла, не повредив моим малолетним детям, принять постриг. Я ни о чем не крушусь и думаю, что тетушка была права, прибегнув к моей помощи таким ужасным образом, однако лишь здесь я обрела покой. Только сдается мне, отец мой, зряшно я пред тобою распинаюсь. Ты вить, поди, мою жизнь знаешь, коли пожаловал сам ведаешь от кого.