Лёд

Макбейн Эд

– Получаем, -поправился Ролдан.

– Если употребляем, – добавил Асенсио.

– Что-нибудь случилось с вашим дилером? – поинтересовался Мейер.

– Нет-нет, – сказал Ролдан.

– В том случае, если бы нам был нужендилер, – опять добавил Асенсио.

– Был нужен?
– спросил Мейер.

– Был бы нужен – яимел в виду, – сказал Асенсио и поглядел на Ролдана.

– Ну, Тони, – сказал Мейер, – Майк... Если вы употребляете,если у вас естьдилер

или былдилер, кто тогда этот дилер? Или кто былэтот дилер?

– Кокаин не вырабатывает привычку, – сказал Ролдан.

– Щепотка от раза к разу еще никому не повредила, – сказал Асенсио.

– Я знаю, – сказал Мейер. – Просто безобразие, что это противозаконно. Но что мы можем поделать? От кого вы получаете порошок?

Оба переглянулись.

– Что-то случилось с вашим дилером, так? – спросил Мейер.

Они промолчали.

– Вы получали порошок от Салли Андерсон? – спросил Мейер наугад. К его удивлению, оба одновременно кивнули. – От Салли?
– спросил он снова. Оба опять кивнули. – Саллиторговала кокаином?

– Ну, не торговала, – сказал Ролдан. – Ведь это не назовешь торговлей, Тони?

– Нет, я бы не стал называть это торговлей, – сказал Асенсио. – Кроме того, кокаин не имел никакого отношения к ее убийству.

– Откуда вы знаете? – спросил Мейер.

– Ну, не такое там было большое количество.

– Какое было количество?

– Я хочу сказать, что она не зарабатывала на этом, если вы об этом, – пояснил Ролдан.

– Что она делала? – спросил Мейер.

– Просто приносила несколько граммов в неделю, вот и все.

– Сколько граммов?

– Ну, не знаю. Сколько граммов, Тони?

– Ну, не знаю, – отозвался Асенсио.

– Приносила просто...

– В театр. Тем, кому было нужно.

– Ну, я бы не стал: говорить «было нужно», – перебил Ролдан. – Кокаин не вырабатывает привычки.

– Тем, кто хотел,правильнее говорить, – кивнул Асенсио.

– Сколько людей хотели?
– спросил Мейер.

– Ну... Тони и я, – ответил Ролдан. – И еще несколько ребят.

– Сколько ребят?

– Немного, – сказал Асенсио. – Шестеро или семеро. Шестеро или семеро, Майк?

– По-моему, шестеро или семеро, – сказал Ролдан. – Помимо самой Салли.

– Так о чем идет речь? – сказал Мейер. – О дюжине граммов в неделю, примерно так?

– Примерно так. Может быть, о двух дюжинах.

– Две дюжины граммов, – кивнул Мейер. – Какую цену она называла?

– Текущую уличную цену. То есть Салли не имела дохода от торговли, поверьте. Она просто брала порошок для себя и заодно для нас. Возможно, ей давали скидку за большую покупку, кто знает?

– Я думаю, – сказал Ролдан, обращаясь к Асенсио, – что на самом деле мы получали порошок по цене ниже уличной.

– Вполне вероятно, – согласился Асенсио.

– Сколько вы платили? – спросил Мейер.

– Восемьдесят долларов за грамм.

Мейер кивнул. Грамм кокаина примерно соответствовал одной двадцать восьмой унции. Текущая уличная цена колебалась от ста до ста двадцати пяти долларов за грамм в зависимости от чистоты кокаина.

– От кого она получала порошок? – спросил он.

– Не

знаю, – сказал Ролдан.

– Не знаю, – сказал Асенсио.

– Кто такой Пако Лопес? – спросил Мейер.

– Кто это? – спросил Ролдан. Асенсио пожал плечами.

– Мы должны его знать? – спросил Ролдан.

– Вы не знаете его, нет?

– Никогда не слыхал о таком.

– А ты. Тони?

– Никогда не слыхал о таком.

– Он танцор? – спросил Ролдан.

– Он «голубой»? – спросил Асенсио.

– Он в морге, – ответил Мейер.

* * *

Ребекке Эдельман было около пятидесяти. Она сияла чудесным загаром и была решительно подавлена горем. Детективы позвонили ей рано утром: хотели поговорить с ней после того, как она прилетела с островов Антигуа накануне вечером. Однако ее падчерица сказала, что похороны Марвина Эдельмана состоятся в одиннадцать утра. Еврейский обычай требует хоронить в течение двадцати четырех часов после смерти. Все равно похороны пришлось перенести: когда смерть наступает от травмы, обязательно делают вскрытие.

Ни Клинг, ни Браун никогда не видели прежде, как принято выражать скорбь в еврейском доме. Окна в гостиной Эдельмана выходили на реку Харб. Небо все еще было ярко-голубым и ясным. Браун отчетливо видел дома-башни, возвышающиеся на другом берегу на холмах, в соседнем штате. Ему видны были благородные очертания моста Гамильтон-бридж. В гостиной родные и близкие Марвина Эдельмана сидели на полу и разговаривали друг с другом приглушенными голосами.

Ребекка проводила детективов в маленькую комнатку, которую, по всей видимости, использовала как мастерскую для шитья. В углу стояла швейная машина, слева от педали – корзина с обрезками ярких тканей. Она села на стул перед машиной. Детективы сели на небольшой диван. Ее карие глаза были влажными. То и дело она сжимала руки. Лицо и руки ее были морщинистые, а губы – потрескавшиеся. Говоря, она обращалась к Клингу, хотя вопросы задавал в основном Браун. Браун привык к этому: иногда даже черныеобращались к белому полицейскому, словно сам он был невидимым.

– Я просила его поехать со мной, – сказала миссис Эдельман. – Я говорила ему, пусть возьмет отпуск, устроит себе праздник, будет только польза. Но нет, он отвечал, как раз сейчас слишком много работы, в следующем месяце он планирует поездку в Европу. Он сказал, что устроит себе отдых, когда вернется, – в апреле. Кому нужен отдых в апреле? В апреле появляются цветы даже здесь, в городе. В общем, он отказался ехать со мной. А другого отпуска у него никогда теперь не будет, – сказала она и отвернулась. Слезы опять наполнили ее глаза.

– В чем состояла его работа, мадам? – спросил Браун. – Он торговал ювелирными изделиями?

– Ну, он был не совсем обычным ювелиром, – сказала миссис Эдельман, извлекла платок из кармана и приложила к глазам.

– Поскольку он носил этот жилет... – начал Браун.

– Да, – сказала миссис Эдельман. – Он покупал и продавал драгоценные камни. Этим он зарабатывал на жизнь.

– Бриллианты?

– Не только бриллианты. Он занимался любыми драгоценными камнями. Изумрудами, рубинами, сапфирами и, конечно, алмазами. Драгоценными камнями. Но он пренебрег самым драгоценным – жизнью. Если бы он поехал со мной... – Она покачала головой. – Упрямец, – сказала она. – Да простит меня Бог, но он был упрямец.