Лэя
Шрифт:
Однако, между соседскими детьми такой дистанции не было, даже наоборот, Лэя была единственной обладательницей настоящего лонка — а это получше любой игрушки или зверюшки.
"Да! Кстати, где пропадает этот проказник?" — Лэя очнулась от воспоминаний и приподнялась на локте, оглянувшись вокруг: "Где-то по лесу слоняется. Не натворил бы чего опять!" Валяться без дела надоело, а рядом плескалась уже по-летнему теплая вода. Лэя с веселым возгласом бросилась к берегу. Замерла на минутку, опершись на ветку дерева, и заглянула в отражение гладкой поверхности воды в маленьком заливчике. Какая же девушка не воспользуется возможностью хоть на мгновение взглянуть на себя? Вода, конечно, не зеркало, но много и не надо, чтобы полюбоваться стройным телом, покрытым короткой, плотной и шелковистой коричневато-золотистой шерсткой, темнеющей на
Пока никто не видит, она могла себе позволить полюбоваться собой чуть подольше.
Она повернулась лицом к воде и наклонилась, разглядывая лицо. Шея спереди и подбородок тоже были белые, а на щеках шерстка была золотистой и совсем пропадала ближе к прямому точеному носу и выразительным губам. Она внимательно посмотрела на отражение своих больших, слегка вытянутых к вискам, глаз с изумрудными радужками и вертикальным зрачком, опушенных густой щеточкой ресниц.
Точеные брови красиво контрастировали с белыми веками. Сверху голову украшала шикарная грива золотисто-коричневых волос с легким оттенком красной меди, которая спускалась сзади по шее и немного продолжалась на спине, сужаясь и пропадая в районе лопаток. Лэя была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, насколько она красива. Она уже не раз замечала, как у юношей, первый раз встречавших ее, перехватывало дыхание при виде ее стройной и сильной фигуры. А когда им доводилось заглянуть в ее изумрудные очи, они лишались всякого покоя.
Поэтому, сберегая спокойствие окружающих, как мужчин, так и ревнивых женщин, она носила легкий сарафан, хотя крестьянские женщины обычно пренебрегали такой одеждой — зачем одеваться, если и так тепло! Другое дело наряды знати и богатеев — они служили, больше, для демонстрации драгоценностей, чем для прикрытия тела, даже наоборот, подчеркивая наиболее соблазнительные места.
Любуясь своим отражением в воде, Лэя вдруг почувствовала сильный толчок в спину и ощутила себя летящей в воду, прежде чем что-либо сумела сообразить. Вынырнув из воды, она увидела знакомые круглые глаза, невинно уставившиеся на нее, как будто ничего не произошло.
— Ах ты негодник! Хлюп! Я же могла удариться и утонуть!
— Не-а! Ты здесь каждый день тонешь — и все никак не можешь этого сделать. Еще скажи, что не собиралась купаться! — пуговицы глаз сощурились в ехидной усмешке.
Перед Лэей корчил рожицы ее дорогой, любимый, личный лонк — друг и вечный ребенок, защитник и проказник одновременно. Смешное и шустрое бурое плюшево-шерстяное создание было чуть выше пояса Лэе, на толстых ногах и с крепкими руками. Круглые уши и глаза с темной кнопкой носа делали его вид уморительно забавным. Даже когда он грустил, так и казалось, что он прикидывается и готовит очередную проказу. Лонки были вторым разумным видом помимо сэйлов. Они уступали сэйлам в сообразительности, будучи неспособными к чтению или письму. К счастью, вместо того, чтобы уничтожить лонков, сэйлы поняли, что из них получаются лучшие друзья и считали их чем-то вроде священных созданий. А лонки платили за это сэйлам преданностью. Сэйлы были самостоятельны и вели свою сложную социальную жизнь, а лонки обладали свойством привыкать к одному хозяину, смена которого для них была равносильна смертному приговору. Позволить себе взять в семью лонка могли только очень состоятельные сэйлы. Лонков было мало. В лесах жили их дикие племена, но очень немногочисленные, так как они не могли успешно противостоять крупным хищникам. Те же, что жили с сэйлами, так сильно привязывались к хозяевам, что не могли образовывать пар и, соответственно, иметь детей. Только иногда, когда в одной семье сэйлов жила пара разнополых лонков, они могли заводить потомство, и тогда они старались за других — рожали, чуть ли не по ребенку в год. К четырем — пяти годам лонки почти достигали потолка своего развития, как физического так и умственного, оставаясь на всю жизнь на уровне пяти- семилетнего ребенка-сэйла. В это время они уходили из семьи и встречали своего будущего
Догнав единственного старшего братика по росту, Лэя сообразила, что братик вовсе и не братик, а ее личный лонк. Позже она заметила, что ни у кого в округе не было своего лонка, даже у ее родителей. Это заставило ее задуматься. Как-то деревенские ребята, рассевшись стайкой на обочине дороги, стали наперебой хвастать, у кого какой братик или сестричка. Когда дошла очередь до нее, одна девочка, махнув рукой, заявила:
— А у Лэйки нету ни братьев, ни сестер!
На что ее же старший брат и ответил:
— Что бы ты, дуреха понимала? У нее есть свой лонк! А лонки есть только у королевских родственников, ну вельмож всяких, придворных… — пытался он вспоминать незнакомые слова.
— Так что? Получается, что Лэйка — королева какая-то! А что она тогда у нас в деревне делает? — горячо обсуждали ребята и потом, как по команде, повернулись к Лэе:
— Ты кто? — серьезно насупившись, спросил самый старший парнишка, лет двенадцати от роду.
— Я… не знаю! — растерявшись, Лэя не знала, что ответить и, чуть не плача, метнулась домой.
Она помнила, как наткнувшись на маму на кухне, схватила ее за платье и, уткнувшись в живот, захныкала:
— Почему у меня нет братика или сестрички?! Почему они меня королевой обзывают?! — приставала она к маме, рассержено топая ножкой.
— Ну не всем удается заводить детей, сколько им вздумается! — ответила грустно мама. — Видишь ли, у нас не будет больше детей, поэтому Хлюп будет всегда тебе и братом, и другом, и слугой. Только ты не обижай его — у него нет другого выбора.
Он не может сменить хозяина.
— А почему ни у кого нет лонков, а у меня есть? — продолжала капризничать маленькая Лэя.
— Мы знали, что ты останешься единственным нашим ребенком и поэтому решили, во что бы то ни стало, найти тебе друга на всю жизнь. Нам посчастливилось приобрети маленького Хлюпа, который и стал твоим лонком. И потом, у тебя есть двоюродный брат — Зар, и у него есть маленькая сестричка, так что не горюй — тебе всегда найдется, с кем поиграть!
— А почему меня обзывают королевой? — уже почти успокоившись, выясняла Лэя.
— Не обращай внимания! — смутившись, мама помолчала немного, гладя маленькую головку дочки, и добавила. — А ребятам скажи, что мы тебя очень любим и, поэтому, подарили тебе в детстве лонка… а ты никакая не королева, а простая девочка, — последние слова она с трудом выдавила из себя.
Лея плавала посреди пруда, одновременно и сердясь и смеясь — Хлюп, как всегда, в своем репертуаре! Жаль, что он, несмотря на то, что умеет прекрасно плавать, не терпит этого делать — было бы весело с ним поплескаться в воде. Лэя наслаждалась первыми, по-настоящему теплыми днями большого лета. После череды смен суровых зим и жарких лет, четырехлетний цикл, наконец, приблизился к своей лучшей поре, когда в Эриане — самом большом государстве и одновременно материке, воцаряется лето, продолжающееся полтора года. Полтора года не будет снега. Полтора года можно купаться, ходить за грибами и ягодами, наслаждаться ожившей природой.
Причем, большое лето не бывает изнурительно жарким, как обычные, короткие летние периоды. Просто в это время два лета становятся прохладнее, а зима между ними теплеет до уровня поздней весны. Вот и получается так, что большое лето — самый лучший период в Эриане. С этим временем связывалось и другое важное явление. К концу первой трети большого лета многие женщины беременели и в начале последней трети в семьях сэйлов появлялись малыши. Иногда рождались двойни, но в основном женщина могли заиметь одного ребенка в четыре года, то есть максимум шесть — семь детей за всю жизнь. И Лэя знала, что через несколько месяцев, она в первый раз могла бы забеременеть, но пока это было невозможно по одной простой причине — ей еще ни один юноша не понравился так, что бы она смогла назвать его своим избранным.