Литератрон
Шрифт:
На следующий день она присутствовала на приеме в Фурмери. Это была дама лет шестидесяти, небрежно одетая, с неумело раскрашенной физиономией, но в ее живых глазах светился ум. Однако я сразу же подметил в ней первые симптомы того, что я называл про себя "феноменом Бледюра". Произведение, которое должно было снискать ей литературную славу, находилось во чреве литератрона "Бумеранг" на этапе перфорированных карт и электрических импульсов, а между тем она приписывала себе все заслуги, припоминала, как вынашивала замысел книги, даже как писала ее, хотя, возможно, все это делалось помимо ее сознания. Я передал ее на руки Пуаре
Когда я подошел ближе, Югетта только что представила его Сильвии. Ланьо и Сильвия стояли у перилец на берегу озера - самого очаровательного уголка парка Фурмери,- и я был поражен той удивительной близостью, которая в мгновение ока возникла между ними. То, что подчас казалось мне в Сильвии холодностью или равнодушием, выглядело на фоне почти лунатической отрешенности Ланьо бесплотной оболочкой, защищающей внутреннюю жизнь, которая сейчас угадывалась в глазах Сильвии, озаренных изнутри глубоким, рассеянным светом. И я вдруг понял, почему, несмотря на распутство, к которому она питала несомненное пристрастие, более того - даже стремилась к нему, я всегда ощущал ее превосходство над собой. Уже много лет она словно бы не отдавала себе отчета в своем собственном существовании, и в эту минуту я ощутил одновременно с уколом ревности, что она вновь обретает и отстаивает себя.
– Пошли,- проговорила Югетта, увлекая меня за собой.- Она обратила его моментально.
– Только бы она не переборщила...
– А тебе-то что до этого?
Голос Югетты дрогнул не то от гнева, не то от сдерживаемых слез. Я взглянул на нее и вдруг понял, что мы оба больше не в силах скрывать своих чувств. Она принадлежала мне, а я ей. Поблизости оказался темный уголок. Она протянула мне губы.
– Милый,- шепнула она.- Я хочу быть с тобой всегда...
– А Жан-Жак?
Она издали показала мне на Жан-Жака, беседовавшего с Рателем.
– Взгляни. Я ему больше не нужна. К сорока годам он пойдет куда дальше, чем Ратель в шестьдесят восемь. Институт, Нобелевская премия... Весь этот путь я уже проделала вместе с дядей. Мне это неинтересно. Хватит с меня этих окаянных жрецов науки.
Вдруг она овладела собой и отодвинулась от меня, силясь улыбнуться.
– Но прежде чем думать о нас, надо подумать о тебе. Я знаю, что тебе надо сделать, чтобы провалить Ланьо. Международная организация "Интеллигенция против французских ударных сил" устраивает в будущем месяце конгресс в Берне. Среди сторонников этого движения двадцать процентов коммунистов, тридцать процентов насеровцев, а остальные польдавцы. Я говорила об этом с Сильвией. Она берется устроить так, чтобы Ланьо получил приглашение выступить на конгрессе.
– Думаешь, он поедет?
– Да, если будет уверен, что Сильвия в то же время поедет в Берн повидать своих детей.
– А этого будет достаточно, чтобы подмочить его репутацию?
– Как раз то, что требуется. Если он поедет, то без разрешения министра. Конечно, за это ему ничего особенного не будет, но Кромлеку придется держать его в некотором отдалении, А Фермижье слишком дрожит за свой орден, чтобы навлечь на себя гнев Кромлека.
Мы бросили последний взгляд на Сильвию и Ланьо. Они медленно брели по берегу озера, поглощенные беседой,
Фермижье, стоя в дверях, представлял Больдюка журналистам. Мой бывший шеф, чувствовавший себя в своей тарелке, как раз рассказывал им о конгрессе в Берне.
– Мне стыдно называться польдавцем,-воскликнул он,-особенно когда я думаю о том, что подобная инициатива могла получить поддержку моих соотечественников, поставленных благодаря превратностям политики во главе моей беззащитной отчизны. Только французы имеют право оспаривать французский гений, ибо критическая мысль и является как раз составной частью этого гения, который не подлежит экспорту за границу!
Укрывшийся в темном уголке Гедеон Денье подал сигнал к аплодисментам.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
в которой победа уже совсем близка
Прием в Фурмери состоялся в один из последних погожих дней октября. До симпозиума оставалось около трех месяцев. Я был полон решимости воспользоваться этим мероприятием и добиться окончательного признания, которое откроет передо мной воистину царственный путь к легкой и прибыльной карьере.
Прежде всего я преследовал две цели:получить назначение на пост профессора в Гипнопедический университет и добиться официального открытия Государственного института литератроники. Для осуществления этих сокровенных чаяний необходимо было убрать с дороги Ланьо. Попадется ли он в сети Сильвии?
На сей счет я уже располагал кое-какими благоприятными сведениями. Мадам Ляррюскад, которая держала меня в курсе событий, происходивших в министерстве государственного образования, сообщала, что Ланьо просил разрешения на отъезд в Берн и что ему отказали под тем предлогом, что он-де обратился за разрешением меньше чем за шесть недель до начала конференции. Кроме того, дабы убедить Ланьо отказаться от своей затеи, ректору Бордоского университета было конфиденциально предложено пустить в ход аргументы технического и психологического, но ни в коем случае не политического характера. Вместе с тем на вмешательство ректора больших надежд не возлагали.
За одну неделю "Бумеранг" закончил редактирование "Секретарши-девственницы". Литератрон работал круглосуточно, выбрасывая по странице каждые четверть часа. Меня заверили, что никогда ни одному писателю не удавалось добиться таких темпов, разве что Жоржу Сименону, и то в часы бодрствования, тогда как литератрон не нуждался во сне.
Для очистки совести мне захотелось просмотреть рукопись. Начиналась она так: "Хрупкая молодая девушка с фиалковыми глазами, сошедшая на остановке Порт де Лила, была скромно, но опрятно одета..." Кончался роман фразой: "Он прочел в ее ликующем взгляде обещание несказанного счастья". Я с дрожью закрыл книгу.
– Здорово, а?
– спросил Буссинго с восторженным блеском в глазах.
– Великолепно!
– отозвался Фюльжанс Пипет.
– Боюсь только, как бы Жан Ноше не подал на нас в суд за плагиат. Чересчур смахивает на его новеллы в "Жур де Франс". Можно подумать, что он сам пользуется услугами литератрона.
– Не нравится мне это,- сказал я.- А вы уверены, что ни одна строчка из нашей продукции не просочилась на сторону?
– Просочилась? Нет, нет, будьте спокойны. Но почему вы об этом спрашиваете?
– проговорил Фюльжанс Пипет с такой поспешностью, что меня невольно охватило сомнение.