Литератрон
Шрифт:
Очень скоро мы получили еще несколько доказательств "эффекта Нарцисс". Так как избирательная кампания должна была продлиться целую неделю, Жоэеф Бледюр ежевечерне выступал с речью в разных кварталах города. Собрание начиналось докладом Пулиша, чтобы заполнить время и не вызвать недовольства избирателей тем, что их, мол, тревожат ради пятиминутного выступления депутата. Пулиш, человек грубый, не блистал красноречием. В первый вечер он уселся на место под шиканье и насмешки толпы. Тишина не восстановилась и тогда, когда поднялся Бледюр и согласно договоренности принялся выкладывать свое мировоззрение.
– Граждане и гражданки! В политике чем больше все меняется, тем больше все остается без изменений.
Неудержимый хохот потряс
– Везде одно кумовство, плутовство и К+!.. Снова раздался смех, но на сей раз уже менее оглушительный, и кто-то с места крикнул: "Браво!"
– Повесить бы парочку-другую, авось дело бы лучше пошло! Теперь слышались уже только отдельные смешки, и энергичное "тише" заставило их умолкнуть.
– Самые умные как раз и есть самые отпетые дураки...
– Почувствовав поддержку зала, Бледюр сразу обрел уверенность. С подлинным блеском он довел свою тираду до конца. Его последняя фраза была встречена, правда, робкими хлопками, но никто уже не думал смеяться, кроме кучки молокососов, которые демонстративно не слушали оратора. При выходе с собрания у большинства слушателей был отсутствующий и удивленный вид, как у людей, попавших во власть невротического резонанса.
Назавтра аплодисменты были куда щедрее. Еще через день они уже перешли в овацию. Успех был совершенно явный. Но вопреки всем ожиданиям Жозеф Бледюр не желал признавать, что своими успехами он обязан литератрону, и пытался объяснить все исключительно своим талантом. Уже через неделю он стал блестящим лицедеем. А в последний день решительно отказался читать заготовленный текст.
– Пора показать вам,-сказал он,-на что способен настоящий оратор.
На этом заключительном собрании он говорил, и, надо сказать, прекрасно говорил в течение целого часа. И был освистан. Эта перемена настроения всерьез меня встревожила. Накануне выборов мы с Кромлеком, приехавшим инкогнито, чтобы присутствовать при последней фазе "Операции Нарцисс", обошли весь город. На площади Орлож человек двадцать, собравшихся перед воззванием Жозефа Бледюра, хохотали во все горло. Воззвание это, содержавшее все тот же текст, было напечатано в три цвета - черным и красным по ядовито-желтому полю, согласно рекомендации изучавших этот вопрос специалистов из министерства убеждения.
– Это не сулит ничего доброго,-сказал я Кромлеку.
– Напротив,- возразил он.- Присмотритесь-ка к этим насмешникам. По нищенской одежде и изысканности выражений в них нетрудно распознать педагогов. Их реакцию, следовательно, надо рассматривать как отклонение от нормы, и при таком режиме, как наш, она по самой своей природе противостоит мнению большинства. Педагоги составляют в Педуяке два процента избирателей. Пускай себе смеются.
Он оказался прав. Господин Жозеф Бледюр получил 85 процентов поданных голосов. В большинстве избирательных участков общее число поданных за него голосов составляло 90 процентов, и только в том районе города, где он прибег к своим ораторским талантам, оно упало до 50 процентов.
Мы отметили этот успех за бокалом превосходного местного вина. Я осмотрительно не выказывал своего торжества, предоставив Кромлеку делать соответствующие выводы из этой блистательной победы. Но Жозеф Бледюр и Леопольд Пулиш оказались куда менее скромными. Послушать их, так успех выборов был целиком их заслугой. Кромлека это вывело из себя.
– От этого Бледюра так и разит самодовольством,- сказал он.
– Он, чего доброго, потребует, чтобы я уступил ему свое кресло!
Отныне я считал свое благосостояние обеспеченным. У Кромлека не было теперь причин отказывать мне, и долгожданный миллиард оказался в моем распоряжении словно по мановению волшебной палочки. Буссинго приобрел для меня особняк, который я облюбовал в Шартре, и мы начали перевозить туда лаборатории литератрона.
В последовавшие затем недели две бригады научных работников, поступившие
Подготовка к симпозиуму шла полным ходом. Пуаре оказался на редкость деятельным субъектом. Не прошло и недели, как пятнадцать иностранных делегаций сообщили о своем согласии принять участие в симпозиуме. Пуаре с места в карьер разработал во всех подробностях программу пленарного заседания на открытии симпозиума и разрешил весьма деликатный вопрос, возникший в связи с возможным соперничеством Рателя и Больдюка - оба они были кандидатами в лауреаты Нобелевской премии. Первый - его повсюду считали вдохновителем и присяжным покровителем Государственного института литератроники - будет председательствовать на первом заседании. Второй же, духовный отец литератрона, произнесет вступительную речь. Что касается секций, то он незамедлительно наметил всех докладчиков. Американский каноник прилетел на "боинге", затем укатил в Рим, где он рассчитывал представить на рассмотрение вселенского собора Ватикана II свой храмотрон, предназначенный для электронной унификации церквей.
О Ланьо больше и речи не было. Мое положение в области преподавания литератроники окончательно упрочилось. Бреаль прикрепил ко мне одну из своих самых преданных сотрудниц. Это была госпожа Ляррюскад, та самая, которая несколько лет назад продемонстрировала мне гибкость бюджетных миллионов. Она была по-прежнему темноволосой и шустрой, но весь пыл ее темперамента был теперь целиком направлен на профессиональную деятельность. С первых же дней она стала фанатиком литератрона и развела такую бурную деятельность в министерстве государственного образования, что даже страшно становилось. Она добилась, уж не знаю каким образом, подписи декрета, согласно которому дипломированный специалист по литератронике прикреплялся к каждой школе или университету с тем, чтобы выправлять электронные копии. Находиться он будет в подчинении директора областного литератронного центра, который, в свою очередь, будет подведомствен Государственному институту литератроники. Разумеется, пока все это были планы, ибо мы не располагали необходимым персоналом. Пока что мы смогли пристроить нескольких "князьков" в пяти-шести показательных учебных заведениях. Тем не менее декрет этот вызвал всеобщее возмущение. Федерация государственного образования организовала многочисленные митинги протеста. Преподавательский состав филологических факультетов объявил забастовку, правда, всего на десять минут, и то в воскресный день, чтобы не мешать занятиям. Общество доцентов открыло на страницах газеты "Монд" весьма прискорбную дискуссию по этому поводу.
Дальше дело не пошло, и я поздравлял себя с тем, что мое имя пока еще нигде не упоминалось. Мне уже давно пора было обеспечить себе твердое положение. Я всячески торопил Пуаре, но он столкнулся с совершенно неожиданными трудностями. Доступ к общественно полезной деятельности во Франции столь же затруднген, сколь мизерна оплата. Это в какой-то мере роднит ее со старой испанской аристократией. В конце концов выяснилось, что включение меня в штат зависит от решения какой-то комиссии, которая выскажется положительно лишь после того, как выслушает сообщение о моих работах и, в частности, о моей докторской диссертации. Я было встревожился, но Пуаре поспешил меня успокоить: