Литератрон

Эскарпи Робер

– Между нами, не спорю, существует немало недоговоренностей,- сказал я с почти неподдельной ноткой искренности,- но прошу вас не сомневаться хотя бы в уважении, которое я питаю к вам, и, быть может, еще наступит день, когда вы сочтете меня достойным вашей дружбы.

Он явно растрогался и пожал мне руку. Вернувшись к себе, я провел остаток ночи в мучительных поисках средства избавиться от него. Я не мог обратиться за советом к Пуаре, ибо было чересчур рискованно доверить ему тайну моей диссертации. Что касается Югетты, то я заранее знал, что она скажет.

Использовать Сильвию было, пожалуй, неплохой идеей. Тем более это не так уж сложно, поскольку сам Ланьо подал мне эту мысль, заговорив о ней. Но как скомпрометировать в наши дни человека? Скандалы денежного характера возможны лишь на тех

социальных ступенях, которые Ланьо давным-давно перешагнул. Нравы хоть и стали куда более уязвимыми, однако невозможно нынче состряпать такое дело, как "розовый балет" или как дело Профьюмо, с той же легкостью, что и "Операцию Нарцисс". Для этого необходимы определенная политическая обстановка, административное пособничество, финансовые возможности. Словом, такая роскошь, которую частное лицо не может себе позволить. А не пустить ли слух, что Ланьо коммунист? Это обвинение может еще подействовать на Бреалей, которые вращались в кругах, близких к президенту, но вряд ли оно смутит даже провинциальных профессоров. К тому же это пугало вышло из моды с тех пор, как появились несколько противоречивых коммунистических течений. Китайский сталинизм в малых дозах благосклонно принимается в высоких инстанциях, особенно тогда, когда ему сопутствует резкая критика Советского Союза, и наоборот. В некотором смысле обвинение в принадлежности к ОАС было бы для Ланьо более опасным, ибо тут легко усмотреть элемент бунта против самого главы государства, что в глазах официального лица единственное непростительное преступление. К сожалению, Ланьо не давал никаких поводов для таких подозрений. И тем не менее мне необходимо было найти что-нибудь в таком духе, спровоцировать Ланьо на какой-то поступок, жест, слово, статью, где можно было бы узреть открытый вызов той правде, которую олицетворяет государственная власть.

Надо было также заручиться согласием Сильвии. Назавтра же я убедился, что могу на нее рассчитывать. Она покорно выслушала меня и тотчас же на все согласилась. Я уже не впервые давал ей подобные поручения. И однако, она показалась мне какой-то сдержанной, неуловимо отчужденной. Она заговорила о детях, которых собиралась навестить в Берне в следующем месяце. Я почувствовал, что в тайниках души ее гложет тоска.

– Проще всего, пожалуй,-сказала она, прощаясь со мной,- пригласить твоего типа на вечер, который устраивает Фермижье на следующей неделе в Фурмери.

Фурмери - это загородный дом в тридцати километрах от Парижа, который Фермижье купил Сильвии. Он любил принимать там своих друзей и сотрудников, и я тоже несколько раз бывал у них, О лучшей обстановке для моей кампании и мечтать не приходилось - Сильвия без труда вскружит голову Ланьо, не вызвав ревности Фермижье.

Ни Фермижье, ни Кромлек не стали возражать, когда я вновь выдвинул кандидатуру Ланьо. Оба они были слишком озабочены завершением предпринятого, чтобы думать о таких мелочах. В общем дело так завертелось, что я был бы не прочь несколько умерить пыл моих помощников, так как мне необходимо было обезвредить Ланьо прежде, чем провозгласить царство литератроники, единственным пророком коей я рассчитывал стать.

Но я оказался на поводу у событий. Ободренные успехом "Операции Нарцисс", специалисты из училища Буссинго, бросив работу над первым экспериментальным литератроном, зашифрованным под названием "Али-Баба", занялись другим аппаратом, способным проделать за сорок восемь часов ту работу, на которую во время "Операции Нарцисс" мы затратили не менее месяца. Мы окрестили его "Бумеранг". Кроме того, был запущен и третий "Хамелеон", более усовершенствованный, которым особенно заинтересовался Ланьо, так как он был предназначен для его лаборатории в Бордо.

"Бумеранг" работал одновременно и над проблемой комиксов, так называемым "Проектом Арабель", и над проблемой литературных премий, или "Проектом Парнас". Работы над вторым заданием продвинулись настолько, что я, будь на то моя воля, уделил бы ему все внимание, но Кромлек настаивал на том, чтобы в первую очередь покончить с третьим проектом, более сложным, который можно было осуществить только при помощи аппаратов типа "Хамелеон".

"Проект 500" (так он назывался) был детищем Гедеона Денье - я ни на минуту не сомневался в этом. Состоял он, этот

проект, в том, чтобы выделить основной языковый словарь объемом до полтысячи слов,- придав ему несколько грамматических правил,- который станет отныне единственным языком, узаконенным в прессе, на радио и телевидении для выражения высоких идей. Слова и грамматические правила будут подбираться с таким расчетом, чтобы они могли соответствовать лишь известному числу строго определенных схем и в любых случаях отвечать взглядам правительства. И хотя Ланьо продолжал оставаться в оппозиции, тем не менее я побаивался, что он заинтересуется этой увлекательной научной проблемой и из чистой любви к опытам войдет в игру Кромлека. Ученые, увы, слишком часто забывают, что знания без осознания долга способны лишь погубить человеческую душу.

С другой атороны, Фермижье подгонял меня с "Проектом Парнас". Издательство Сен-Луи медленно прогорало, и, если издатели не выберутся из затруднений с помощью бестселлера, их поглотят могучие конкуренты из "Жанны Д'Арк" со своей колоссальной продукцией; акционером этого предприятия был, по слухам, сам Вертишу.

Наконец, Ратель, а в особенности Больдюк спешили с открытием симпозиума, один в связи со своей Нобелевской премией, другой по той же причине, но еще и потому, что слухи, доходившие из Польдавии, предвещали смену правительства. Опираясь на мощную поддержку французских дипломатических кругов, партия социалистов-интимистов, признанным вождем которой был Больдюк, имела все шансы выиграть при будущем перевороте. Упорно не примыкая ни к одному из блоков, нынешнее правительство Польдавии возглавило всемирную кампанию против французских ударных сил, а равно боролось за предоставление независимости последним французским колониям. Больдюк ловко пользовался этой ситуацией. Еженедельник Фермижье прославил его имя по всей Франции, и правительственная пресса воспевала его как поборника будущей франкофильской Польдавии. Симпозиум добавит к этому облику еще и венок мученика науки, к которой я тоже когда-то имел честь принадлежать.

Я чувствовал, что, если при таком положении дел я буду слишком явно тормозить продвижение литератроники, меня незамедлительно сметут с пути. Кромлек как раз и открыл мне в этом отношении глаза во время одного заседания, происходившего у него в кабинете, когда я несколько сдержанно высказывался уже не помню по какому вопросу.

– Господин Ле Герн,- сказал он просто,- мы уже давно пережили стадию научной щепетильности. Отныне литератроника является делом правительственным. Этот вопрос уже обсуждался в совете министров, где было решено, что литератрон вступит в строй еще в этом году, невзирая ни на какие трудности. Это решение дальнейшему обсуждению не подлежит.

В другое время подобные речи преисполнили бы меня радости. Но должен признаться, в данном случае я испытал чувство, близкое к возмущению. В конце концов литератрон - это моя собственность, мое детище. По какому праву правительство намерено распоряжаться им без моего согласия?

И, только проглядывая "Ле канар аншэнэ", я понял, почему Кромлек торопится завершить работу. Из поступавших откликов явствовало, что Жозеф Бледюр, приписывая исключительно себе весь успех одержанной в Педуяке победы, возомнил себя политическим деятелем и теперь принимает все меры, чтобы внушить эту мысль президентскому окружению. Так как он был богат, зять влиятельного и честолюбивого помощника статс-секретаря и, кроме того, человек, которого никто не мог заподозрить в избытке собственных мнений, а к тому же еще на редкость радио- и телегеничен, то стали поговаривать, что он, возможно, заменит Кромлека в министерстве убеждения.

Югетта, которая всегда была в курсе всех сплетен, могущих послужить процветанию ее конюшни, сообщила мне эту новость.

– На этом деле ты ничего не выиграешь, - сказала она.
– Бледюр никогда не простит, что он был избран благодаря тебе. Это работа господина Перришона.

Я был не слишком уверен в этом, и сомнения мои еще усилились, когда как-то вечером меня посетил элегантный молодой человек, в котором я не без труда признал Леопольда Пулиша, главного смотрителя дорог Педуяка и помощника Жозефа Бледюра. Он, видимо, принадлежал к той породе людей, которые любят говорить все начистоту, и потому прямо приступил к делу: