Лорд Престимион

Силверберг Роберт

Вот я и создал такую пустоту в умах миллиардов людей.

Я изъял большой пласт реальности из их памяти и ничего не дал им вместо него И, рано или поздно, туда проникли холодные вихри. Не во все умы, но во многие. И этот процесс продолжается.

— Мой отец… — тихо произнесла она.

— Да, твой отец. И очень многие другие. Во всем этом виноват я. Я хотел исцелить, но…

Он осекся и не смог продолжать.

Через некоторое время Хозяйка произнесла:

— Подойди сюда, Престимион. — Она протянула к нему руки.

Он подошел к ней, опустился на колени,

прижался щекой к ее бедру и закрыл глаза. Она обнимала его, гладила по голове, как много лет назад, когда он был маленьким мальчиком и умирал кто-то из его любимых домашних животных, или он терпел неудачу в стрельбе из лука, или отец слишком резко разговаривал с ним. Она всегда умела его утешить в те годы, и теперь утешала его, облегчала его страдания не только как мать, но и данной ей властью Хозяйки Острова, властью отпускать грехи, властью прощать.

— Мама, у меня не было другого выхода, — сказал он глухим, сдавленным голосом. — Война оставила после себя великие обиды. Они вечно омрачали бы мое царствование.

— Я знаю. Знаю.

— И все же — посмотри, что я наделал, мама…

— Ш-ш-ш. — Она крепче обняла его. Погладила по голове. Он ощутил силу ее любви, силу ее души. И начал успокаиваться. Еще через некоторое время она сделал ему знак встать. Она улыбалась.

Вараиль сказала:

— Ты сказал нам с самого начала, что это должно остаться тайной. Ты по-прежнему так считаешь? Не следует ли тебе открыть миру правду, Престимион?

— Нет. Никогда. Это только усугубит положение. — Теперь он несколько успокоился, почувствовал себя очищенным признанием, дрожь и лихорадка покинули его, в голове начало проясняться, хотя то, что он видел с обручем Хозяйки на голове, не покидало его. Он сомневался, что когда-нибудь сможет это забыть. Но то, что предлагала Вараиль, казалось ему невозможным. — Не потому, что это выставит меня в дурном свете, — сказал он, — хотя так, конечно, и будет. Но громоздить одно замешательство на другое, отнять то слабое представление о подлинной реальности, которое еще могло сохраниться у людей… — я не могу, Вараиль! Ты ведь понимаешь, да? А ты, мама?

— Ты уверен? — спросила Вараиль. — Возможно, если ты, наконец, выскажешь все, твой поступок прогонит прочь ночные кошмары и фантазии и снова вернет людям почву под ногами. Или можно снова призвать магов, пусть они снова произнесут заклинания…

Он покачал головой и умоляюще посмотрел на Хозяйку.

Та ответила:

— Престимион прав, Вараиль. Ни публичным покаянием короналя, ни с помощью магии нельзя изменить прошлое. Мы уже видели, какие непредвиденные последствия вызвал шаг, порожденный исключительно добрыми намерениями. Мы не можем рисковать, чтобы это опять повторилось.

— Все равно, мама, теперь нам придется бороться с этими последствиями, — сказал Престимион. — Только — как? Как?

8

Пока они, остались на Острове, и Престимион не строил планов немедленного отъезда. Все еще господствовали западные ветры, дующие со стороны Алханроэля, так что обратное плавание было

бы трудным и медленным, если бы они отправились сейчас.

И еще он чувствовал себя измученным и опустошенным, потому что все яснее сознавал, какую катастрофу вызвал и как велика вероятность, что исправить ничего не удастся. Это пятно, опасался он, ляжет на его имя в грядущих веках.

Много лет назад он постепенно пришел к пониманию того, что у него есть возможность стать короналем и что он способен справиться с этой должностью; и тогда он стал стремиться к ней всем сердцем. И, несмотря на небольшую отсрочку по вине Корсибара, он действительно получил корону, как до него Стиамот, Дамланг, Пинитор, Вильдивар, Гуаделум и все остальные, чьи имена высечены на огромной плите перед Домом Записей в Лабиринте. Они взошли на трон и правили более или менее успешно, и каждый из них оставил свой след в истории планеты и зримые доказательства своей власти, прибавив к Замку нечто ощутимое: тронный зал Стиамота, Стадион Вильдивара, сторожевую башню Ариока и тому подобное. А потом они становились понтифексами, а когда их время истекало, старели и умирали Но хоть кто-нибудь из них стал причиной катастрофы, подобной той, что устроил он?

Его место в истории будет уникальным. Он хотел, чтобы правление лорда Престимиона вошло в историю, как золотой век; а вместо этого умудрился потерять трон еще до того, как получил его. Он начал ради него войну, вызвавшую гибель бесчисленного, немыслимого количества прекрасных людей — наряду с некоторыми никчемными людьми, — а потом, когда корона наконец стала принадлежать ему, на него накатило мгновенное помешательство: он решил исцелить раны планеты и сделал то, что бесконечно ухудшило положение дел. «О, Стиамот! — подумал он. — О, Пинитор!

Я лишь жалкий преемник вашего величия!»

Большим утешением в эти мрачные часы Престимиону служила близость Хозяйки. И поэтому он сказал ей, что решил побыть на Острове еще немного, и тогда им с Вараиль отвели комнаты во Внутреннем храме.

Десять дней прошли спокойно. Затем до Третьего утеса дошло известие о прибытии в Нуминор корабля с паломниками из Стойена. В этом не было ничего необычного, поскольку стоял сезон западного ветра. Но вскоре пришло второе сообщение из гавани. На борту корабля прибыло срочное послание для короналя, и курьер с ним уже спешит во Внутренний храм.

— Это от Акбалика, — сказал Престимион, сломав толстую сургучную печать. — Он весь год провел в Стойене, собирая сведения, пытался узнать что-нибудь определенное по поводу местонахождения Дантирии Самбайла. Интересно, зачем он прислал мне сообщение сюда, если только он… — Вараиль! Храни нас Божество, Вараиль…

— Что случилось, Престимион? Скажи мне!

Он ткнул пальцем в письмо.

— Акбалик сообщает, что прокуратор жив. И все еще находится в Алханроэле. Он все это время скрывался где-то на южном побережье провинции Стойен, прятался среди пальм с пилообразными листьями, болотных крабов и плотоядных растений. Готовил, по-видимому, плацдарм для новой гражданской войны!