Лорем
Шрифт:
— Но что именно они сделали? Вы говорите без подробностей, я так и не понял, от чего вы хотите меня предостеречь. Что я могу услышать, если начну задавать вопросы в поисках других, как вы говорите, нимов, которые в курсе всего, что тогда было?
— Клин. Что ты знаешь о Творце?
— Понятно. То есть Эзобериену больно и поэтому я должен все ему простить. Но я ему пока даже ничего не сделал! А Эзобериен меня пытал. Мне тоже больно. Пусть простит меня за то, в чем нет моей вины, а я тогда прощу то, что он причинил мне. Раз он один
— В столице я достаточно поиграл в ваши игры, фелл. Замечаешь ты или нет, но ты говоришь, как представитель своего народа. Ты убеждаешь меня, чтобы Эзобериен выглядел для нас злом, чтобы он и помыслить не смел говорить что-то про тебя, поскольку это ты здесь настоящая жертва. Ты говоришь, что не имеешь с феллами связи, но так же лжив в своих речах. В тоннеле ты говорил, что у тебя был злой умысел, теперь говоришь, что вы с Фуксией творили добро.
Глэн внимательно следил за лицом Клина. Не похоже было, что обвинение или упоминание о трагически погибшей напарнице сколь-нибудь впечатлило его.
— Я говорил то, что хотели слышать от меня, потому что был беспомощен и пытался выжить.
— Я не знаю, что бы стал делать, будь я на твоем месте. Но я бы не стал лгать. Ты же уже знаешь, что маги Архипелага не врут?
— На самом деле, это многое объясняет. У меня постоянное ощущение, что я могу как-то особенно говорить с вами, да и говорите вы не то, чего следовало бы ожидать от вас.
— Огонь против Потока, феллы не хотят, а может и не могут понять, почему правда священна. Как и мне не дано понять, лживы твои речи или честны. Но я умею видеть и сравнивать то, что вижу с тем, чего мне стоило бы ожидать. И я точно знаю, чего не вижу. Ты не защищаешься.
— Ну и что?
— Значит тебе не страшно. Я представляю себя на твоем месте, и я был бы в ужасе. Все, что я знал — неправда. Ты один из народов, которыми управляют силы, недоступные для понимания. Твоя подруга и напарница умерла и не может подтвердить или опровергнуть твои слова. Ты пережил штурм города, который начался не без твоего влияния. А ты говоришь со мной, будто не боишься и последние дни тебе ничего серьезного не угрожало. Вот почему я сделал такой вывод.
— Если ты об этом, я не в порядке. Фуксия умерла почти у меня на глазах. Я сделал, что мог, чтобы избежать этого. Что мне оставалось? Помешать трясти крепость?
— Как это произошло?
— Когда ее схватили, я попытался спасти ее. Мы бежали прочь из города по тоннелю, потому что все бальты строят города с тоннелями. И на нее обрушился завал.
— Ты не виноват в этом.
Парень молчал. Его лицо ничего не выражало.
— Но мне почему-то плохо и, знаете, стыдно.
Они еще помолчали.
Потом Глэн сказал.
— Аштанар потеряла мать. Тоже несчастный случай. Она пока не знает, мы не смогли сказать ей. Ее мать, госпожа Камайн, сейчас с Потоком. Я говорю с ней, Ян говорит с ней, — Клин слушал, — Но госпожа Камайн совсем не та, кем была при жизни. Она теперь
— Нет. Но я понимаю, что люди грустят, — Его лицо исказилось, — Но я не понимаю, почему. Что толку в грусти? Зачем люди боятся? Злятся? Я пытался разобраться, найти пользу, или хотя бы ощутить то же, что вижу в других людях. А потом перестал. Все это приводит к ошибкам, все это лишнее.
Глэн не знал, почему люди созданы такими, каковы есть. У него даже не возникало подобных вопросов. Люди лишь часть Потока, и все, что происходит с ними, суть одно из состояний воды. Клин не знал песен Цикла Потока, но, похоже, пытался прислушаться.
— На Архипелаге мы считаем, что человек сам волен выбирать, какие чувства слушать. Кто-то верит страху, и становится боязливым. Кто-то идет за счастьем, и глух к страданиям других людей. Нет ответа тому, как вести себя, чтобы быть во всем правым. Все это части одной стихии. Как вода — она бывает клубящимся облаком и грозным штормом, застывшим льдом и сносящей все на своем пути горной лавиной. И ты тоже часть Потока, Клин, в тебе тоже есть грусть и радость, сомнение и страх.
— Я никогда не чувствовал страх.
Глэн задумался, каково это. Ему было очень страшно, когда его речей оказалось недостаточно перед лицом стражников, и пришлось силой защищать Аштанар и Магуи.
— Страх указывает путь там, где нет света. Он придает сил и помогает увидеть правду.
— Я прекрасно могу все это, не чувствуя страха.
— Все люди чувствуют, Клин. Почему ты — нет?
Кто и как бы не поиздевался над парнем, что он стал таким, одну очень редкую вещь он умел хорошо. Он не злился на тех, кто говорил ему что-то полезное.
— Ну, у вас пока что нет единого мнения на этот счет. Ты вот считаешь, это потому, что я — лживое бессовестное чудовище. Эзобериен — потому что меня так научили в специальной школе. Ян показывает, что он мне не враг, но я могу стать для вас таковым. А по мне, то, что я не боюсь, очень помогает выживать там, в моем мире, к которому вы, похоже, совсем не имеете отношения.
Он хотел продолжить, когда Магуи ворвалась в комнату.
— Они хотят забрать мальчика!
Глэн тут же сорвался с места и они побежали.
— Цыгане говорят, мальчик беженцев стал одним из лесных. Я играла с ними, когда среди нас оказался телепортист и сказал об этом. Я даже не успела заметить, что он стал магом! — Она задыхалась от бега, — Они там все разбираются, цыгане хотят забрать мальчика, говорят, что ему не нужна бусина, а Эзобериен кажется готов драться!
Впереди были крики и женский плач. Мальчик зим шести от роду обнимал мать, они оба громко плакали. Их заслоняли мужчина из числа беженцев и Эзобериен. А вокруг собрались цыгане.