Манагер
Шрифт:
Я ошеломленно подумал: «Неужели все так очевидно и я так легко прокололся? Первая встречная девушка расколола меня до самой… м-дя, печально. Надо обдумывать все свои слова… и молчать побольше. Непростительный прокол. Впрочем, она очень умна, очень — вот почему ее и не берут в жены…»
Как будто подслушав мои слова, Рила негромко хмыкнула:
— Не бойся, я никому не скажу про тебя, мой принц… если ты еще разок доставишь мне удовольствие… или пару раз.
Утром я был свеж, как тепличный огурец, только что опрысканный водой из лейки. Кровь
Купец, напротив, был помят, с отекшим лицом и дрожащими руками. Похоже, ему досталось крепко. Возможно, в рану попала зараза, что немудрено в тропиках, и его сейчас трясло в лихорадке. Рила кивнула мне и весело подмигнула, потом нагнулась к уху и сказала: «Ты был выше всяких похвал!» — отчего мое манагерское самодовольство взлетело выше самого высокого дерева, — вот ведь умеют же умные женщины польстить мужчинам. Может, она это говорит каждому, с кем переспала, я прекрасно это понимаю, а все равно приятно!
— Давайте быстрее, ребята, — хмуро сказал купец, глядя на наши подковерные игры. — Меня трясет, боюсь, что зараза проникла в кровь. Надо скорее к лекарю попасть, а лекарь в городе. Рила, давай на облучок, а Манагер и Мирака шагайте рядом — загару полегче будет. Я в повозку, иначе свалюсь. Поехали. Поехали быстрее, если хотите видеть меня живым и здоровым!
Повозка заскрипела и выехала на тракт — трупы разбойников так и валялись у дороги, и только какие-то ночные мародеры-зверьки объели им лица, так что казалось, будто покойники улыбаются нам белыми зубами.
Мирака недовольно посмотрела на трупы, раздраженно сплюнула и прошептала про себя:
— Скоты! Вчера я могла бы лежать под одним из них, а может, и под всеми. Так им и надо, ничуть не жалко! Кстати, Манагер, у тебя совесть есть?
Я опешил: чего это она вызверилась? Вроде никаких грехов я за собой не заметил, о чем не преминул ей тут же сообщить.
— То-то и оно, что не заметил. Старшую сестру заметил, а меня нет? Я что, уродка какая-то? С ней, значит, можно миловаться, а меня побоку? Бессовестные! Вечно я при раздаче подарков последняя!
— Э-э-э… — Я не знал, что сказать. — А не рано тебе? Может, ты еще слишком молода, чтобы думать о мужчинах?
— Ты как будто не акома, — насторожилась девушка, — ведь у вас девушки выходят замуж после первой крови! А ты рассуждаешь, как какой-то жрец из храма целомудрия.
— Да это я так, к слову пришлось, — пошел я на попятную. — Ты вправе решать сама, как и с кем будешь миловаться, согласен. Ну все, отстань, дай подумать. Да и мне надо работать — вдруг кто-то выскочит и нападет на нас снова! Не мешай наблюдать за окрестностями.
— Да ты просто уходишь от разговора, — проницательно сказала и ухмыльнулась Мирака. — Странный ты какой-то…
И она зашагала к сидящей на телеге сестре, хихикая и чего-то бормоча про себя, типа: «А задница у тебя ничего…»
Я остался в гордом одиночестве и растерянности — это полный аут! Второй раз за сутки меня раскалывает, как орех, влюбленная девица. Да что же это такое делается?! Или бабы мне попались такие хитроумные, или я полный лох — стою на лыжах, а лыжи не едут… или лето, или я… хм, м-дя.
Городские ворота ничем примечательным не запомнились, так как не отличались от каких-нибудь кремлевских ворот, кроме дешевого исполнения и явной функциональности. Впрочем, одно врезалось мне в память — петли ворот были медные. На Машруме это выглядело так, как если бы на Земле петли ворот сделали из золота или платины. Хотя нет — из бриллиантов, примерно такой эквивалент цене этих петель. Такие петли мог позволить себе только большой и очень богатый город, и никто больше. А в остальном — ничего особенного.
Таким я себе и представлял средневековый город: каменная стена высотой с пятиэтажку, часовые, бдящие возле ворот и на стене, будочка «дежурного» для сбора мзды и осмотра груза, ввозимого в город, — все рутинно, пыльно, скучно. Монеты переходят из рук в руки, стражники скучают и вяло переругиваются, решая, кто пойдет за водой, а то горло пересохло, затор в проезде — сцепились два торговца, не желавшие уступить друг другу проезд. Если заменить все это автомобилями и облачить людей в земную одежду, то и не отличишь от жизни обычного города — хамство, скука и пробки на дорогах. Я даже слегка разочаровался — ожидал увидеть что-то эпическое, эдакое, соответствующее сказочным повествованиям и ролевым играм, а тут какое-то дежавю…
Город тоже не представлял собой ничего особенного — этакий на вид арабский городишко с тесно прилепившимися друг к другу домами с плоскими крышами, с разноцветной грязноватой толпой и сладким запахом помоев, знакомым мне по улицам одного провинциального города, в котором я побывал в командировке. Там, всего в нескольких кварталах от центра, добрые граждане выплескивали мочу из ведер просто на мостовую, под ноги прохожим, и когда наступало лето, все это испарялось, создавая неповторимое амбре. До сих пор название этого города ассоциируется у меня с этим запахом — возникла устойчивая мнемоническая связь.
Что-то подобное было и здесь, с той лишь разницей, что на Земле люди экономили на вывозе из выгребных ям, выливая помои на улицу, а тут никаких выгребных ям не было, а все нечистоты текли по канавам, расположенным по обеим сторонам улиц, попадая в конце своего пути в море. Благо, был уклон в сторону моря, и дожди частенько помогали очистить этот город от смрада и грязи.
Но что правда было интересно — это народ на улицах. Одетые и раздетые, чистые и грязные, смуглолицые и светлолицые — кого только тут не было, сразу верилось, что это громадный по здешним меркам город-порт, город-рынок.