Маша, прости

Артамонова Алена

– Застенки Шабле переполнены узниками, два десятка виселиц от Гревской площади до Нового моста, на перекрестке Гийори летят головы с эшафота, каторжники на галерах Марселя, и все бесполезно! Знаешь, почему? – женщина пошатнулась и чуть не пролила вино мимо рта. – А потому, что навар, получаемый полицией, хорошее подспорье семье. Так чем эти копы лучше меня? – еле ворочая языком, философствовала дама. – Ничем! Правильно сказал святой отец на воскресной проповеди: в рай есть дорога, да никто не идет; ворота

тюрьмы крепко закрыты, а люди стучатся. Права я? Нет, ты мне скажи, права?

Мутными от вина глазами Филипп посмотрел на собеседницу.

– Ангел! А он орденскую ленту, – маркиз икнул.

Этот диалог, который каждый из собутыльников вел сам с собой, похоже, устраивал обоих, и мог бы продолжаться до тех пор, пока один из них не свалился бы в беспамятстве под стол, но в этот момент Филипп получил увесистый подзатыльник.

– Бездельник! Пропойца! – рядом стоял Джо.

– Ты чего дерешься? – Филипп попытался встать, но лишь пошатнулся и опять прилип к скамье. – Я, между прочим, дворянин, – неожиданно вспомнил он о своей чести.

– Дворянин? А я вот сейчас сниму с тебя штаны да надеру задницу.

– Ха! Только попробуй! – маркиз хотел ударить кулаком по столу, но промахнулся и чуть не завалился на бок.

– Эх, дворянин, – укоризненно покачал головой старик. – Бродяга ты, а не дворянин, – но драться, впрочем, перестал.

– Попрошу без оскорблений! – Филипп погрозил Джо пальцем. – Здесь, между прочим, дама.

– А, нашелся! – у стола появился запыхавшийся Шарль. – Эй, Рыжий, сюда! – махнул он рукой.

– Друзья! – Филипп хотел что-то сказать, но, видимо, сбился с мысли и, хлебнув вина, посмотрел на женщину. – Ты кто?

– Изабэла, – женщина сдернула шаль и, обнажив дряблую грудь, беззубым ртом прошептала: – Познакомь меня со своими друзьями.

– Послушай, красотка, сейчас так много благородных дам, готовых дарить свою любовь даром, что нет надобности в твоих услугах. Брысь отсюда! – приказал Артур.

– Нет, пусть останется, – заупрямился Филипп. – И вы оставайтесь, выпейте со мной. А? – он жалобно посмотрел на друзей.

– Может быть, хватит? – Косой присел рядом. – Ух, и задал ты нам работенку, третий день тебя ищем. Пошли домой.

– Ему нельзя домой, – испугался Джо, который боготворил маркизу и боялся огорчить ее.

– Ну, нельзя, так нельзя, – не стал спорить Артур. – У меня отлежишься, – и он протянул Филиппу руку. – Вставай!

– Не-а, я здесь останусь.

– Косой! – одного взгляда хватило, чтобы огромного роста гигант легко перекинул Филиппа через плечо и потащил к выходу.

– Поставь на место! – вырывался маркиз, но силы были явно не равны. – Все, вы мне больше не друзья! – сказал он последнее, что еще мог сказать.

– Утром разберемся! – пообещал

Артур.

2001 г. Россия. Москва

– Стоп! – закричал режиссер и поспешил к Федору. – В чем дело? Ты сегодня сам не свой.

Федор отвел глаза и молча, про себя, выругался. «Простой эпизод, а уже семь дублей! Семь!»

Ему было необходимо произнести всего пять слов, а он их все время забывал. Ему казалось, что все уже смеются над ним, и от этого еще сильнее нарастала злость.

– Не могу сегодня, голова болит.

– Ты же профи, это последняя павильонная съемка, завтра разберут декорации.

– Плевать! Не могу! – Федор повысил голос.

Режиссер вздрогнул и как-то странно посмотрел на актера, он знал его не один год, и ни разу Федор не позволил себе истерики. Он был профессионалом, причем старой закалки. За это его любили: и режиссер, и съемочная группа, а главное, публика.

– Федь, ну, правда, надо, – совсем по-отечески попросил Круглов. – Давай перекурим минут пятнадцать и повторим. Да?

– Да, – выдохнул Федор. – Извините меня.

– Ничего, бывает, – кивнул режиссер.

Ему сразу же принесли стул и горячий кофе с молоком и без сахара, как он и любил.

– Спасибо, – улыбнулся он миловидной женщине, помощнику режиссера.

– Что-нибудь еще? – его обожал весь персонал. При всей своей звездности, Федор был одинаково приветлив со всеми, и каждый мог сказать, что он дружен с великим Степановым. Его любили верхи и низы, не любил только тот, с кем он был сам собой.

– Нет, – он опять улыбнулся своей звездной улыбкой.

Федор закрыл глаза и тут же перед глазами появился Михеич.

Он увидел его впервые на вахте, при входе в училище. Старый седой человек в больших очках, с перевязанным проволокой отломанным ушком, в старом, потертом костюме и… с бабочкой. Его тогда так поразила эта бабочка, не к месту и не ко времени одетая, что мысль была одна – старик не в себе. Но, каждый раз проходя мимо, Федор вглядывался в это изборожденное морщинами лицо и ловил себя на мысли, что оно ему знакомо.

Где-то к концу учебного года вместо Михеича появилась бабулька в синем берете с вязальными спицами в руках. Федор хотел пройти мимо, но мысли о старике не давали покоя.

– Извините, а Михеич где?

– Заболел, – старушка смотрела поверх очков. – Старый уже, ноги отказали.

– А где он живет? – Федор и сам не понимал, какая сила заставляет его интересоваться судьбой малознакомого человека.

– Тебе зачем? – старушка перестала вязать и прокурорским взглядом окинула любопытного студента.