Масло
Шрифт:
— Но Манако никогда не приводила домой подруг. Да и Анна редко приглашала кого-нибудь. Так что тут вечно было тихо и скучно.
Анна отстраненно ела рагу, словно говорили не о ней. К сэкихану она не притронулась: видимо, и правда не любила. А Мадзако продолжала болтать:
— Я совершенно не приспособлена к тому, чтобы дома сидеть. И от захолустья этого быстро устала — тут же вообще ничего нет. Только когда нашла работу в культурном центре, наконец смогла вздохнуть свободно. Приятельниц себе завела, а после работы еще в теннис или волейбол успевала поиграть. Сейчас, конечно, не скажешь, но в юности я очень любила спорт.
Рика кивнула.
— Прекрасно понимаю. Мой отец был таким же. Даже когда жил один после развода, не изменился. Хотя с мамой они познакомились на волне студенческих движений и поначалу выглядели очень прогрессивной парой.
Глаза Мадзако засияли.
— Значит, мать растила вас одна? Какая сильная женщина! Мне всегда хотелось, чтобы мои дочери выросли самостоятельными и независимыми. Чтобы могли сами себя прокормить и жить с уверенностью в завтрашнем дне. — В голосе женщины зазвучала горячность. Она подняла голову и смотрела прямо на Рику. Яркие солнечные лучи ясно высвечивали каждую морщинку на ее щеках и шее. — Моя дочь никогда не совершила бы убийство. Я не так воспитывала своих детей. Это ведь я выбрала для нее имя Манако, потому что хотела, чтобы моя девочка прожила честную и достойную жизнь[71]. Муж только и делал, что баловал дочерей, — он взял на себя приятную часть родительства, а мне приходилось быть строгой за двоих. Я по мере сил прививала девочкам дисциплинированность и умение не сгибаться. И меня не волнует, что за это они могли меня невзлюбить.
Глаза Мадзако покраснели, губы подрагивали. Однако Рике ее твердая вера в правильность воспитания и невиновность дочери почему-то казалась непоследовательной и навязчивой. Она решила: если спрашивать, то сейчас.
— А можно взглянуть на комнату Манако?
— Да, конечно, — тут же согласилась женщина и быстро поднялась с места, словно стараясь избежать взгляда Анны. Та встала с явной неохотой. Они проводили Рику и Рэйко на второй этаж по неожиданно крутой лестнице. Из-за холодного деревянного пола и сквозняка, тянувшегося из прихожей, Рике снова стало холодно.
Наверху было три двери. Мадзако потянулась к ручке одной из них, когда Рика спросила:
— Прошу прощения, а где была родительская спальня?
— Вот тут. Сейчас там спит мама, — быстро ответила Анна и указала на дверь напротив комнаты Манако.
Рика задумалась. В детстве и отрочестве она никогда не заставала родителей за чем-то интимным, но когда отец отчитывал мать, она порой смутно чувствовала в его голосе что-то плотское, и это пугало.
Мгновение, пока Мадзако открывала дверь, показалось вечностью. Те же чувства Рика испытывала, когда не смогла дозвониться до отца и помчалась после школы к нему на квартиру. Она уже догадывалась: с ним что-то случилось. Поднялась в сопровождении консьержа, вставила ключ в замочную скважину, повернула, толкнула дверь… Зрелище, которое открылось ей, она едва ли когда-нибудь забудет.
В нос ударил запах сырости и пластика. Пол комнаты (примерно девять «квадратов») затягивало серое ковровое покрытие.
— Манако очень любила читать. Настоящий книжный червь. Муж часто советовал ей книги. Она даже получала грамоты в школе.
И действительно, на стене висели в рамочках грамоты за победу в конкурсах рецензий и эссе.
На полках плотными рядами стояли книги: старые французские романы, японский модерн… Мадзако оглядывала полки с довольной улыбкой на лице.
Рэйко вновь достала камеру.
— Можно сделать фото? Мы не будем публиковать — они нужны для вдохновения и, надеюсь, помогут в написании статьи.
Поколебавшись, Мадзако кивнула.
— Общественное мнение наверняка изменится, когда все узнают настоящую Манако, — приободрила ее Рэйко, и на глаза Мадзако навернулись слезы.
В окно ударил порыв ветра, и женщина неожиданно встрепенулась:
— Ну и погода! Может, переночуете здесь?
Если бы Рэйко не поспешила деликатно отказаться, Рика, может, и согласилась бы. Ночь в доме Кадзии Манако стала бы бесценным опытом.
* * *
Ноги начало покалывать в тепле. Рэйко закатала рукава свитера и показала Рике запястья.
— Только посмотри на это!
На молочно-белой коже виднелись мелкие припухшие красные пятна.
— Ого! — сочувственно покачала головой Рика.
Они сидели в одном из ресторанчиков из списка Манако — тут готовили блюда на огне. С их столика хорошо просматривалась открытая кухня, где крутилась рыба на вертеле. Повар подбрасывал в очаг солому. Ни дать ни взять картинка из старой сказки.
— Чешутся жутко. А ты как?
— Я в порядке… Аллергия?
— Клопы! Их было полно в ковре и игрушках. Я такие грязные места на дух не переношу.
Рэйко яростно заскребла ногтями красные пятна, чуть ли не до крови расчесала. Видеть всегда спокойную подругу такой нервной было странно.
— Подумать только, а ведь на дворе такой холод… Может, это тебя в хлеву покусали?
— Нет, там было очень чисто. И вентиляция хорошая.
— А как тебе вообще дом Манако?
Они избегали говорить на эту тему, пока ехали в такси. Рэйко подняла на нее взгляд и отчетливо произнесла:
— Сущий кошмар. Жуть.
Резкость ее тона ошеломила Рику. Никогда прежде подруга не выражалась при ней так категорично.
— Они там все поехавшие. Но опыт вышел интересный. Теперь я понимаю, в каких домах вырастают серийные убийцы. Особенно мать: с таким апломбом вещать о прелестях своего воспитания после всего, что натворила ее дочь! В своем ли она уме? Да и сестра немногим лучше. Обе напрочь отказываются видеть то, что им не по нраву. Неудивительно, что и Манако такой выросла. Вот теперь я точно уверена в том, что она убийца. Может, она и отца своего прикончила? Тебе не показалось, что они солгали, будто Манако ни разу не приезжала домой до похорон?