Мастер сновидений
Шрифт:
Сейн Каларинг иногда и сам работал «на публику», но только не сегодня.
— Думаешь, соберутся?
— Да слетятся как гварричи на дохлого варга.
Асса Тадиринг пошел выполнять просьбу командира.
— Где твоя гномья мешанина, здесь? Разматывай эти тряпки, — и сейн Дьо–Магро сам стал разматывать бинты. — Если собираешься на встречу «с поклонниками», то надо выглядеть соответственно. Сейчас мы из тебя человека сделаем.
Я был не против.
— Запомни, никогда не давай толпе, увидеть твои раны, толпа не должна знать, когда тебе плохо. Худший из кровожадных зверей — это толпа. Она обожает победителя, она сделает все по одному движению его руки. Но если тебя ранят, и толпа учует
Мне ничего не оставалось, как утвердительно покачать головой, нрав толпы я уже на себе испытал в самом раннем детстве.
Калларинг достал из–за пояса пару совершенно новых перчаток, загреб своей ладонью мази, кинул внутрь одной и другой, помусолил их пальцами, чтобы их подкладка вся пропиталась этой мазью.
— Вот и готово. Давай попробуем надеть.
— А чьи они? — зачем–то спросил я, переживал, что они придут в негодность, как будто перчатки были дороже моих рук. Но я никогда не был избалован таким обхождением и стеснялся, поэтому и задавал глупые вопросы. Хотя и так ясно, что в этом доме все мужские вещи, имеют только одного хозяина сейна Дьо–Магро.
— Теперь твои, — ответил Калларинг, натянув перчатки мне на руки.
Вернулся асса Тадиринг, и они вдвоем быстро разобрались с узкими рукавами пока я стоял как манекен.
Из усадьбы Дьо–Магро выехали два экипажа, в одном семья и асса Тадиринг, в другом трое охранников и я, совершенно от них не отличавшийся. Я всегда был немножко не такой, почти всегда был один, а сейчас я был такой же, как все, я был со всеми. И может это не так страшно немножко перестать быть собой, стать немного другим, но и частью чего–то большего. Даже когда я занял место в построении перед главным входом храма, мне почему–то это нравилось. Ведь даже крилы нападая, идут каким–то своим строем, в одиночку у крила почти нет шансов получить желаемое. А иллари защищаясь, тоже выстраиваются в круг, часы отбившегося от стада илларя сочтены. Может мне стоит прибиться к стае, а не готовить себя к жизни отшельника.
Семья Дьо–Магро уже выходила из ворот храма, все собирались…
Я почувствовал его, не увидел, а услышал своим ДРУГИМ слухом, разговор проходил со скоростью мысли:
«Ты, опять ты! "
«Как же ты мне надоел, все время под ногами путаешься» отвечал Серый.
«Что ты же творишь? "
«Я выполняю волю хозяина, а вот ты ничего не понимаешь».
«Не ври, я уже понимаю. "
«Ты такой же как я, почти. Я не хочу тебя убивать, но ты лезешь не в свое дело — прости».
Мысли Серого перешли на другое, и я знал на что, ведь мы были такие же, одинаковые в чем–то — Лаки! Теперь мне надо было обогнать ледяную тварь с прозрачным плетением. Я бросился к ней, закрыл ее собой, и опередил ледяную пиявку…
Потом для меня все было как во сне. Я стоял обняв Лаки, закрыв ее полами плаща, как птица крыльями, это было всего одно мгновение. Хищная льдинка вонзилась мне между лопатками, в свое привычное место, но она не желала моей крови, сопротивлялась, как могла. Я опять услышал Серого:
«Ты единственный, кто мог бы стать мне близким человеком, я не хочу, но я должен исполнить волю хозяина».
И был удар. Когда чуть–чуть наживленный гвоздь кувалдой с одного маха вгоняют в дерево так, что даже шляпка слегка утопает, по–другому никак не объяснить. Ледяная пиявка побила грудную клетку насквозь, я ей был не нужен, я был просто препятствием, она целилась в Лаки. Мои руки оттолкнули Лаки, на девушку брызнула кровь, Лаки закричала, и еще сильнее отшатнулась назад… Пиявке
О! собравшаяся «уважаемая публика» не пожалела, что притащилась сюда не в самую ласковую погоду. Еще бы!
Парень в форме стражей где–то секунду стоял на ступенях храма, по–птичьи раскинув руки, запрокинув голову, в следующую секунду покачнулся и рухнул как скошенный ячменный колосок. Все устремились к Лаки, которая стояла в крови, но это была не ее кровь. И все оставили сейне Дайоне одну. И почти никто не заметил ее взгляда, устремленного в толпу, оказывается, она могла прочитать мысли даже человека под мороком. Почти никто… Я понял, я еще слышал Серого, но сознание покидало меня. Последнее, что я запомнил лежа на ступенях главного входа в храм Двуликой, как Калларинг, стоя на коленях обнимает истекающую кровь жену, а она говорит ему что–то на прощанье. На прощанье, потому что я видел, как гаснет ее аура, и еще что, я тогда не понял, не смог понять… Все вокруг гасло. «Как хорошо, — шевельнулась у меня мысль, — я буду не один, я буду сопровождать прекраснейшую из женщин, когда мы пойдем через черту. Я и мечтать о такой чести не мог, хоть ТАМ «побыть с ней наедине». Мысль еще хотела что–то сказать, но ей не дали, и она растворилась в великом НИЧТО.
«Уважаемая публика» была в полном восторге, но «представление» на этом не закончилось. Ну, кто и когда мог мечтать увидеть наконец–то своего замечательного непобедимого черного полковника поверженным! Никто не расслышал слов Дайоне, поэтому каждый из «очевидцев» мог напридумывать в меру своих возможностей.
Калларинг поднял глаза, встретился ставшим стальным взглядом со своим штатным магом.
— Почему ты не сказал мне? Ведь ты не мог не знать.
— Я не смог, сейне Дайоне потребовала, чтобы я молчал.
— Почему ТЫ не сказал МНЕ? — голос полковника каменел.
— Прости меня командир. Я не смог, она не хотела тревожить тебя. Ты же знаешь, какая она… была, — последнее слово асса Тадиринг произнес одними губами, и преклонил колено перед командиром Тайной стражи, который должен был знать все, что происходит в городе, а не знал самого важного. Он бы воздвиг вокруг дома непроглядные стены, он бы собрал боевых магов со всей Северной равнины, он бы увез ее так далеко, что никто не смог найти. Но он был бессилен что–то изменить, его прекрасная Дайоне ушла не одна, вместе с ней убили его не рожденного сына….
И те трое охранников запомнили на всю жизнь, а потом рассказали мне, как человек, их командир, которого уважали, и иногда и просто любили на глазах застывал, как водная гладь в мороз, в какой–то невиданный, страшный мороз. За какую–то минуту–две глаза погасли, остекленели, с лица ушло всякое выражение, по волосам пошла проседь, как будто их заметало снегом. Казалось, что душа покидает еще живое тело, оставляя его пустым, пусть и жизнеспособным, но живым ли!
А почему последнего акта «публика» даже не увидела? Да потому что кто–то решил, что толпе хватит наслаждаться. Все, что происходило потом, касается только узкого посвященного круга лиц. «Трибуны» только увидели, как на арену выходит главный фокусник Каравача и окрестностей.
Асса Вордер имел очень высокий уровень, на много выше, чем указано в патенте, асса Тадиринг вообще подозревал, что видит перед собой магистра. Его фиолетовый патент, позволял работать, пожалуй, в самой неприятной области магии — магии смерти. Но «Черный ворон» Каравача уважал усопших, всегда действовал осторожно и тщательно. И надо сказать, что усопшие отвечали ему тем же, с ним они общались охотнее и не врали никогда, как другим магам, осмелившимся называть себя фиолетовыми. Так что погребальный храм и фамильные склепы были его обычным местом работы, он единственный, кто был здесь не из праздного любопытства.