Маяковский
Шрифт:
Критика О. Литовского Маяковский на обсуждении прокомментировал так: «Литовский предлагает мне выступать со вступительным словом перед каждым спектаклем. Вещь спасает то, что после каждого спектакля не будет послесловия Литовского; зрители прочтут его статьи на следующий день, когда уже отхохочутся».
На этом обсуждении, видимо, вдохновившем его, Маяковский между прочим сказал, что он вообще перейдет на пьесы, так как делать стихи ему стало слишком легко. Интересно, что эту мысль - насчет легкости писания стихов - высказывал, так же уже в зрелом возрасте, - Блок. И в том и в другом случае подспудно таится какое-то беспокойство, позволяющее предположить, что поэты, достигнув высочайшего
Маяковский устроил несколько публичных чтений «Клопа» с последующими обсуждениями. Теперь он взял за правило новые, этапные для него, произведения представлять на суд того читателя, от которого его всячески старались отделить противники, упрекая в непонятности, недоходчивости. Так же, несколько позднее, Маяковский поступил с пьесой «Баня».
Он прислушивался к реакции присутствующих на чтениях, к их замечаниям, репликам, пожеланиям и уже в ходе репетиций приходил в театр с добавлениями и поправками. Иногда добавления и поправки рождались тут же, в театре, в работе над спектаклем. Работа шла весело, в атмосфере взаимопонимания, влюбленности актеров в пьесу.
Мейерхольд, который в своей режиссерской практике не допускал авторов пьес к постановке, охотно сделал исключение для Маяковского. Даже в программе спектакля автор пьесы значился и как ассистент режиссера. И это был не формальный акт, не рекламный трюк, - Маяковский в ходе репетиций постоянно работал с актерами над текстом, над каждой репликой, над словом, «Все слова Маяковского должны подаваться как на блюдечке, курсивом, он это любит», - говорил впоследствии Мейерхольд.
Маяковский придавал пьесе - и стало быть, спектаклю - политическую направленность, претворяя им же выдвинутый тезис-вывод: «Из бытового мещанства вытекает политическое мещанство».
К работе над спектаклем были привлечены Кукрыниксы и давний друг Маяковского А. Родченко как художники-оформители, молодой, начинающий композитор Дмитрий Шостакович.
Шостакович уже на репетициях познакомился с Маяковским. «Мое представление об авторе «Облака в штанах» не совпало с реальным человеческим обликом поэта, - признается он.
– Маяковский поразил меня мягкостью, обходительностью, просто очень большой воспитанностью... Это был очень мягкий, приятный, внимательный человек. Он любил больше слушать, чем говорить. У меня состоялось несколько бесед с Маяковским по поводу моей музыки к «Клопу»... Он спросил меня: «Вы любите пожарные оркестры?»... и сказал, что следует написать к «Клопу» такую музыку, которую играет оркестр пожарников».
Работа над постановкой «Клопа» велась с огромным энтузиазмом и была завершена в короткий для театра шестинедельный срок. Премьера состоялась 13 февраля 1929 года. На следующий день Маяковский уехал за границу. С дороги прислал телеграмму, где предлагал изменить одну из реплик в последней картине...
«Клоп» воинствующе антимещанская пьеса. Главный ее персонаж, «бывший рабочий», бывший партиец, ныне жених Присыпкин, проделавший «культурную революцию на дому» и в результате назвавший себя более «изящно» - Пьер Скрипкин («это уже не фамилия, а романс!») - типичный перерожденец, оторвавшийся от своего класса, с головой погрузившийся в нэповскую трясину. Своими репликами с первого же появления на сцене он обнаруживает невежественный снобизм и амбициозность, которым умело подыгрывает Олег Баян, «самородок, из домовладельцев».
Присыпкин потерял здравый рассудок, решив «у тихой речки отдохнуть» (здесь и в других местах Маяковский анонимно цитирует высмеянное им в свое время стихотворение Ивана Молчанова «У обрыва»), завести
Присыпкин представляется этаким механическим человечком, которому Баян помогает усваивать искусство демагогии и пересыпать речь такими псевдореволюционными фразами:
«Какими капитальными шагами мы идем вперед по пути нашего семейного строительства! Разве когда мы с вами умирали под Перекопом, а многие даже умерли, разве мы могли предположить, что эти розы будут цвести и благоухать нам уже на данном отрезке времени? Разве когда мы стонали под игом самодержавия, разве хотя бы наши великие учителя Маркс и Энгельс могли бы предположительно мечтать или даже мечтательно предположить, что мы будем сочетать узами Гименея безвестный, но великий труд с поверженным, но очаровательным капиталом? (Присыпкина с Эльзевирой.
– А. М.)».
Дерзкая новизна «Клопа» была в том, что Маяковский попытался взглянуть на перерожденца, на мещанина двадцатых годов из будущего, из 1979 года, то есть перенестись на пятьдесят лет вперед, избрав эту дату точкой для ретроспекции.
Еще в поэме «Про это» фантазия Маяковского, уносясь в будущее, рисовала образ «мастерской человечьих воскрешений». Но вопрос - кого воскрешать?
– сводился к поискам ярких лиц. В «Клопе» он решил его с обратным знаком - «воскресил» через пятьдесят лет того, кто проходит под биркой «обывателиус вульгарис». Воскресил зауряднейшего обывателя, мещанина двадцатых годов Пьера Скрипкина, он же Присыпкин. Воскресил того, кто представлял собою опасную бациллу приспособленчества, разлагавшую общество двадцатых годов.
Вторая половина пьесы - то недалекое будущее, приход которого так торопил Маяковский, будущее через пятьдесят лет. «Институт человечьих воскрешений». Решается вопрос о воскрешении замороженной человеческой фигуры, найденной на глубине семи метров под землей в обледеневшем погребе. На руках этого существа просвечивание обнаружило мозоли, признаки трудящегося человека, и хотя санитарно-контрольная служба возражает против воскрешения, так как боится распространения бактерий подхалимства и чванства, имевших место в двадцать девятом году, но большинство представителей «федерации земли» голосует за воскрешение. Практическая цель: «каждая жизнь рабочего должна быть использована до последней секунды». Научная: «Во имя исследования трудовых навыков рабочего человечества, во имя наглядного сравнительного изучения быта...»
Воскрешают (размораживают) не кого-нибудь, а Присыпкина. Это у него, бывшего рабочего и бывшего партийца, мозоли на руках. И в институте ассистентка профессора - Зоя Березкина, постаревшая на пятьдесят лет, - возражает против эксперимента, она уже при виде «замороженного» стала проявлять признаки человека двадцатых годов - употребила слово «буза», вспомнила о своей попытке к самоубийству.
Как бы то ни было, Присыпкина размораживают, и он возникает перед людьми будущего, перед людьми 1979 года, не знающими, что такое самоубийство, буза, рукопожатие («антисанитарный обычай»), что такое клоп. Присыпкин, поражая воображение людей будущего, предстает в своей пятидесятилетней нетронутости. Удивленный непривычной обстановкой, растерявшийся, он пытается ухватить уползающего с воротничка клопа, единственное живое существо, понятное ему в этом неузнаваемом мире.