Маяковский
Шрифт:
Это из первого стихотворения. А в «Письме» он сам весь нараспашку, как в юные годы. И так же нетерпелив, так же вздыблен. И тут любовь-«ревность» напоминает грозу «в небесной драме» и «в черном небе молний поступь...». Сила страсти и её бессилие, ревность и достоинство, боль и радость возвышают эти строки над обыденностью.
Ты не думай, щурясь просто из-под выпрямленных дуг. Иди сюда, иди на перекресток моих больших иЯковлевой не нравилось, что он читал стихи в русском обществе Парижа: их отношения получили широкую огласку. И в то же время ей были лестны внимание и ухаживание знаменитого поэта. Уговоры Маяковского стать его женой и ехать в Москву она встретила уклончиво. Однако вопрос этот не был решен окончательно. Вернувшись в Москву, Владимир Владимирович почти тут же посылает Яковлевой первый том своих сочинений с такой надписью: «Дарю моей мои тома я. Им заменить меня до мая». (В мае он собирался снова ехать во Францию.) Из Москвы в Париж летят телеграммы, письма - просящие, умоляющие, нежные, требовательные... «Твои строки - это добрая половина моей жизни вообще и вся моя личная жизнь». В ответ на письмо Яковлевой: «Что ты пишешь про новый год? Сумасшедшая! Какой праздник может быть у меня без тебя. Я работаю. Это единственное мое удовольствие». «Я бросил разъезжать и сижу сиднем из боязни хоть на час опоздать с чтением твоих писем. Работать и ждать тебя это единственная моя радость».
В другом письме: «Я не растекаюсь на бумаге (профессиональная ненависть к писанию), но если бы дать запись всех, моих же со мной же, разговоров о тебе, ненаписанных писем, невыговоренных ласковостей, то мои собрания сочинений сразу бы вспухли втрое и все сплошной лирикой».
И уже готовясь к новой поездке во Францию, пишет:
«Подумай и собирай мысли (а потом и вещи) и примерься сердцем своим к моей надежде взять тебя на лапы и привезть к нам, к себе в Москву. Давай об этом думать, а потом говорить. Сделаем нашу разлуку проверкой. Если любим - то хорошо ли тратить сердце и время на изнурительное шаганье по телеграфным столбам?»
Маяковский в письмах очень откровенен. Все прошлые увлечения для него - в прошлом, им уже нет места в сердце поэта, он увлечен Яковлевой искренне, сильно... В письмах ни разу не сказано: «Люблю...» Но - «если любим...» - говорит о том, что слово это могло звучать во время их встреч. По крайней мере, из уст Маяковского.
А Татьяна Алексеевна жалуется в это время матери в Пензу, что не все ее письма доходят до Маяковского...
В этот приезд в Париж произошла его встреча с Арагоном (»...та минута, которая должна была изменить мою жизнь», - сказал потом Арагон). В этот же раз Цветаева приветствовала его со страниц «Евразии». А чем кончилось для нее газетное приветствие, мы уже знаем. Наконец, чрезвычайно важная для понимания очень запутанных отношений Маяковского и Пастернака запись последнего на фотографии в альбоме Крученых, относящаяся, видимо, к этому пребыванию Маяковского
«Когда Маяковского в Париже спросили: «Ну, а как Пастернак?» - он ответил: «Провожал меня».
– Попутно свидетельствую (из того же источника), что поэма «Хорошо!» произвела там на слушателей потрясающее и неизгладимое впечатление, как это бывало с первоначальными вещами Маяковского, и представители левейшего крыла эмиграции... были счастливы пожать руку этому первому мировому пролетарскому гению (собственные слова одного из них, до меня дошедшие). Чувства последнего разделяю, с вечной растравой, для чувств к Маяковскому неизбежной».
Хотя по приезде в письме к Л. Ю. Брик Маяковский жаловался на то, что Париж ему «надоел до бесчувствия, тошноты и отвращения», - последовавшие затем встречи и события изменили его настроение. Уже из Москвы в Париж наряду с просьбами купить «чулки» и «автомобильчик» идут тревожные запросы: «Отчего не пишешь? Мне это интересно!»
В Москву Маяковский возвратился захваченный новым чувством, полный надежд, планов и нетерпения. Таким он предстал перед своими знакомыми. Таким же, не остывшим от сильных переживаний, читал труппе театра Мейерхольда «Клопа». Читал с блеском.
Для каждой сценки, для каждого персонажа Маяковский находил свою интонацию, щедро используя богатства своего гибкого, послушного голоса, словно бы подкрепляя прочитанное редким, но твердым и законченным жестом. Чтение автора действительно было настолько выразительным, что Мейерхольд потом просил Игоря Ильинского, исполнителя роли Присыпкина, послушать самого Маяковского, поскольку Ильинский отсутствовал во время читки в театре. Мейерхольд, очевидно, полагал, что авторское чтение поможет Ильинскому-актеру лучше понять, почувствовать характер своего «героя».
Пьеса покорила актеров.
Была и вторая читка - для художественно-политического совета театра, куда были приглашены писатели, журналисты, деятели искусств, представители различных организаций, Красной Армии. Маяковский на этот раз читал со сцены.
После окончания чтения, несмотря на приглашение председателя совета, никто не решился сразу выступать. Совет только принял резолюцию, признающую пьесу «Клоп» значительнейшим явлением советской драматургии с точек зрения как идеологической, так и художественной и приветствующую включение ее в репертуар театра.
Обсуждение все-таки состоялось, но уже в неофициальной обстановке, когда почти все присутствующие на чтении перешли в репетиционный зал и словно бы сняли с себя гипноз неповторимого первого впечатления. (Содержание выступлений записал А. Февральский.) Выступавшие отмечали в пьесе новые законы драматургического построения, прекрасный язык, высокую смеховую культуру. Тарас Костров сказал: «Эта пьеса - острая, хорошая, сильная. Комедий, равных этой, я не видел ни в одном театре». Армейский политработник Дорохов назвал пьесу «советским Ревизором».
Некоторые спорили по частностям, высказывали критические суждения и пожелания автору. Сам автор дважды брал слово в ходе обсуждения, кое с чем спорил, но говорил, что если бы пьеса всем понравилась, то он бы решил, что написал гадость. Некоторые критические замечания и пожелания решительно отвел. В ответ на реплику о нестреляющем ружье полемически заявил: «По-моему: если в первом действии есть ружье, то во втором оно должно исчезнуть. Делается вещь только тогда, когда она делается против правил».