Месть
Шрифт:
– Цезарь послал нас сюда, чтобы кое-кого найти. Одну рабыню. – Марк ощутил болезненный укол, произнося это слово применительно к своей матери. – Она… э-э… находится у одного ростовщика и сборщика налогов, у которого есть поместье в Греции.
– Понимаю… – Эврай кивнул. – Но почему Цезарю захотелось, чтобы вы отыскали эту рабыню?
Фест предостерегающе кашлянул:
– Марк…
– Чтобы освободить ее. – У Марка перехватило голос, и он с усилием взял себя в руки, справляясь с чувствами. – Ее удерживают незаконно. Похитил тот человек, который теперь заявляет, что она – его собственность.
Эврай
– Ты говоришь об очень серьезном преступлении. Серьезном с любой стороны. А какие есть доказательства тому, что ее похитили? Имеются свидетели?
– Да. – Марк почувствовал, как у него в горле набух ком. – Был один.
– Это очень поможет, если вы собираетесь предать преступника суду. Кстати, вам известно его имя?
Марк кивнул:
– Децим.
– Децим? – Помощник приподнял брови. – Я знаю нескольких ростовщиков, которых так зовут, но ни один из них не произвел на меня впечатления преступника.
– В самом деле? – с кривой улыбкой заговорил Фест. – Похоже, у вас тут в Греции совсем другие ростовщики, не такие, каких мне приходилось встречать в Риме.
– Здесь в Греции есть много такого, что отличается от Рима, – с улыбкой ответил Эврай. – И одна из этих вещей – наша цивилизация. Но вернемся к насущным делам. Нам, безусловно, необходимо найти того самого Децима и предать его суду. У вас есть еще какие-то сведения о нем, что-то такое, что помогло бы мне?
– Только то, что у него есть какое-то имение на Пелопоннесе.
– Хм… Это не слишком много.
– Это лишь начало, – вмешался Луп. – Наверняка ведь должны быть некие записи о налогах по провинции. Так что всего-то и нужно, что сверить эти записи с именами, и мы без труда отыщем этого человека.
– О, конечно же, записи ведутся. Трудность в том, что все фискальные документы прокуратора находятся в Пирее. Мне придется послать за ними. Их доставят в течение нескольких дней, как только прокуратор вернется в Афины.
– А где он? – спросил Марк, ерзая на месте от нетерпения.
– Его вызвали в Фивы, чтобы разрешить какой-то спор по налогам. Но это ненадолго.
– Ладно, а разве мы не можем увидеть записи до того, как он вернется?
Эврай сделал вид, что потрясен.
– Эти записи конфиденциальны, мой дорогой мальчик. И просто немыслимо дать к ним доступ кому бы то ни было за спиной прокуратора. Я даже предположить такого не могу! Нет, боюсь, вам придется ждать его возвращения.
– А как насчет наместника? – перебил его Фест. – У него наверняка достаточно власти для этого.
Помощник немного подумал, потом медленно кивнул:
– Да, верно. Он может это разрешить. Но Сервилия все равно не удастся увидеть до утра. По меньшей мере. Или даже позже, если он будет слишком пьян. Так что, полагаю, вам лучше вернуться завтра к полудню.
– И тут возникает другой вопрос, – сказал Фест. – Нам необходимо где-то остановиться, пока мы будем в Афинах. А при том, сколько в город явилось народа, чтобы посмотреть представление наместника, это кажется нелегкой задачей. Я полагаю, вы могли бы найти для нас местечко где-нибудь здесь? Что-то вроде постели и еды.
Эврай с грустным видом покачал головой:
– К несчастью, по той же самой причине во дворце нет ни одной свободной
Фест наклонился вперед и постучал пальцем по кожаному футляру, висевшему на шнурке на шее Марка.
– Думаю, это весьма разочарует того человека, которому мы служим.
Помощник немного помолчал, потом осторожно кашлянул:
– Но если хорошо подумать, я уверен, что сумею что-нибудь найти для вас троих.
– Вот так-то лучше, – улыбнулся Фест.
– Да, вот это действительно хороший тюфяк, – усмехнулся Луп, хлопая по постели по обе стороны от себя. – Думаю, это будет наша лучшая ночь с тех пор, как мы явились в Грецию.
Марк рассеянно кивнул, стоя у окна и глядя на дворцовые сады и на город. Уже наступила ночь, и полная луна бросала бледный голубой свет на черепичные крыши, окружавшие дворцовый комплекс. Эврай предоставил друзьям удобную комнату в крыле, предназначенном для тех, кто приезжал в Афины по официальным делам. В маленькой кухне на не слишком опрятном первом этаже готовили для гостей наместника еду и питье, и друзья, наевшись досыта, отправились спать. Марк ощущал тепло и покой, и не только потому, что они с друзьями наслаждались удобствами после многих дней пути, но еще и потому, что на следующий день ему предстояло обратиться за помощью к наместнику Сервилию и найти наконец поместье Децима. Если Луп был прав, то дело должно было оказаться несложным, и Марку удастся воссоединиться со своей матерью. Конечно, была и опасность того, что Децима предупредят о появлении Марка в Греции.
Марк смотрел на луну, и его охватили воспоминания о запахе матери, о доме и о том счастье, которое он некогда знал. И Марк наслаждался этими воспоминаниями, пока его друзья укладывались в постели. Вскоре послышался легкий храп Феста и тихое ровное дыхание Лупа, и Марк, оставшись в блаженном одиночестве, позволил себе закрыть глаза и подробно вспоминать лицо матери, а потом и лицо Тита, стоявшего рядом с ней, его грубоватые черты, теплую улыбку… Марк почувствовал, как сжалось его сердце, и сам удивился глубине своих чувств к старому солдату, вырастившему его. Пусть Тит и не был настоящим отцом Марка, но Марк все равно бесконечно любил его.
А потом в памяти Марка возникла другая фигура, смутная тень Спартака. Он не имел лица, это было просто нечто неопределенное, но почему-то опасное и угрожающее. У Марка не было никаких чувств к этому человеку, хотя именно его кровь текла в жилах Марка, и связывали их только идеи долга и судьбы. Возможно, если бы все повернулось иначе, Марк мог бы полюбить Спартака так же, как любил Тита. А в ответ Спартак мог любить его и гордиться им так же, как гордился Тит. Но потом Марк сообразил, что такая жизнь, скорее всего, была бы невозможна. Ведь Спартак был рабом. И даже если бы он не поднял бунта, все равно он не смог бы дать Марку счастья. Гладиаторы живут только для того, чтобы сражаться и погибать на арене. А если у них появляются дети, то эти дети становятся просто дополнительной собственностью хозяина. Марк в таком случае не познал бы той свободы, в которой вырос, он стал бы просто игрушкой, орудием… Но так уж вышло, что ему довелось познать всю ценность свободы, и он хорошо понимал, что значит потерять ее.