Мгла
Шрифт:
И лес словно чувствовал мой страх, наполняясь звуками. Скрипел валежник, стонали старые стволы — даже свет померк в этом странном месте, куда привезла меня тяжело дышащая кобыла, охарактеризованная родителями как спокойная и ласковая.
К сожалению, ей, видимо, было неведомо мнение собственных хозяев, а потому дурное животное, словно уловило мои мысли, затрясло головой, зафыркало, попятилось было назад, но поняв тщетность своих попыток, и вовсе попыталось вновь встать на дыбы. Однако на этот раз попытка саботажа была пресечена на корню, повисшей на влажной голове мной, зашипевшей на явно испуганную
— Тише глупая, тише! Тпру! Ты же спокойная и ласковая, вот и веди себя… — Журила я пытавшуюся высвободиться животину, пока мое внимание не привлек тихий треск ломающихся сучков, доносящийся откуда-то из-за моей спины. Увлеченная оглаживанием горячей, мокрой от пота шеи, я неловко оглянулась через плечо, не прекращая успокаивать фыркавшее и пританцовывающее животное.
Словно в страшной сказке взгляд моих глаз пробежал по серым лапам, на миг, будто запутался в рыже-серой густой шерсти широкой груди, пока не остановился на любопытной морде, так похожей на собачью… с которой карими звездами сияли хищные, совсем не собачьи глаза.
— Волк… — Невесть зачем и кому, обреченно объявила я, судорожно вцепившись в повод. Отчаянно взвизгнула, подтверждая правоту моих слов кобыла, а в следующий миг на погруженную в сумрак полянку ворвались два недовольно фыркающих зверя, кажущиеся такими же яркими, как и их хозяева, в мгновение ока спрыгнувшие на покрытую ковром опавших сосновых иголок землю и устремившиеся ко мне.
— Вира! — Испуганно воскликнул Светоч, в считанные секунды оказавшийся рядом. Я же лишь всхлипнула, чувствуя его горячие пальцы на собственных плечах, заглядывая в тревожные, невозможно синие глаза и боясь поверить, что мои мучения закончены.
Сейчас Светоч действительно напоминал солнечный луч, ворвавшийся в темное царство.
Беловолосый граф тяжело дышал, иссиня-черная лента стягивающая его волосы пропала, видимо, оброненная во время скачки, в то время как моя собственная, отданная Заку ленточка мелькала перед глазами все время пока рыжий граф разжимал мои пальцы, завладевая поводьями, плеснув вышитыми краями, когда он отводил в сторону, жалобно заржавшую кобылу.
Отчего-то именно вид такой знакомой и простой полоски ткани произвел на меня самое сильное впечатление, заставив зарыдать, наконец поверив, что я уже ни одна, что мои графы пришли, не бросили.
Всхлипывая, я уткнулась лицом в грудь обомлевшего Светоча, выплескивая страх, от безумной скачки и внезапного одиночества, через слезы:
— Лиса… Там… а она как побежит, а я… Волк… — Бессвязно лепетала я, однако нерешительно обнявший меня Светоч, кажется понял, и зашептал, прижимая к себе:
— Тише, тише… Мы здесь, мы рядом, ты не одна. Ты никогда больше не будешь одна, слышишь? — Пытался он успокоить меня. Слез было неожиданно много. Давно закончились все слова, а они все лились нескончаемым потоком, мгновенно впитываясь в беленый лён рубашки беловолосого лорда. Но тот не делал попыток отстраниться, словно и не смущала его такая двойственная ситуация. Мое поведение было недопустимым для леди. Но сейчас мне было неважно чужое порицание или негодование родителей — лишь теплые ладони и ласковый голос, вырывающий из объятий пережитого ужаса…
И я плакала, неловко обнимая ставшего вдруг таким родным мужчину,
Конец этой гротескной идиллии положил Зак.
— Смотрите! — Восторженно воскликнул он, заставив меня вздрогнуть. — Смотрите же!
— Опять волк? — Не открывая глаз, спросил Светоч, осторожно перебирая мои рассыпавшиеся по плечам волосы.
— Какой волк? — Возмутился его брат. — Цветочек. Да смотрите же!
Всё еще всхлипывающая я обернулась, с удивлением обнаружив, что там, где сидел серый хищник и в самом деле раскрыл лепестки к небу первый, невесть почему распустившийся раньше отведенного ему срока вьюнок.
— Красивый, — только и сказала я, разглядывая освещенный пробившимся сквозь непроглядную зелень крон лучом цветок, невольно отстраняясь от тихо вздохнувшего Светоча, чей рыжий родственник бесцеремонно объявил, протягивая ярко-алый носовой
платок:
— Вира, больше не плач. У тебя нос красный и глаза, как у зайца-беляка.
Слова эти подействовали, словно ушат холодной воды: вздрогнув, я быстро отвернулась, торопливо вытирая мокрые щеки и приглаживая растрепанные волосы. А за моей спиной вздохнул Светоч:
— Вечно ты, братец… Шут непризнанный.
— Кто-то же должен быть рыжим, — непонятно парировал Зак, и сказал, подходя к смущенной мне:
— Посмотри на этот цветок, Вира. Он так похож на тебя — маленький, хрупкий и невероятно смелый, прорывающийся сквозь мраки пустоту своего мира. Он тянется к солнцу, хотя и не является его продолжением, но зная, что жизнь без солнца для него — невозможна… — Задумчиво говорил он, осторожно отводя с моего лица, занавесившие его пряди.
Я же молча смотрела на рыжего графа растерянными, щиплющими от слез глазами. Зак был шутом, балагуром и весельчаком. Он не мог быть серьезным, вдумчивым… Но временами, когда ему казалось, что его никто не видит, сквозь вечную усмешку проступало что-то древнее, чему не было места в сложившемся образе….
А тот, будто услышав мои мысли, расплылся в доброй, широкой улыбке невероятно красившей его загорелое лицо, и спросил, строго грозя мне указательным пальцем:
— Кстати, дорогая, а зачем ты к границе-то поскакала?
Глава 8
В мире существует множество самых разных границ. Есть границы дозволенного и вежливости, доступного и понятного. Границы, отделяющие одни владения от других, а страны — друг от друга. Границы этические и морального, правды и вымысла. Их создавали люди, и с ними мы сталкиваемся так часто, что порой даже не замечаем, как пересекаем одну, но не доходим до другой.
Но существует и иная граница — незримая и не ощутимая, за которой простираются все те же земли, уже не принадлежащие смертным. Одна из таких опоясывала западную границу наших владений, и была не отмечена ни на одной карте мира. Так нас учили. Селяне с детских ногтей знали метки, за которыми начиналось царство давно ушедших в сказания существ. Наследники нашего рода — подъезжали к ней лишь однажды в своей жизни, в день принятия власти над баронством — не пересекая, впрочем, незримой черты.