Мигранты
Шрифт:
Этот, надо сказать, повел себя необычно. Вместо того, чтобы прямиком из газика, минуя омытые дождем фанерные стенды (шел тогда дождь) зайти степенно в правление и скрыться там как бы навечно, он заспешил по слякоти к фермам - к дальнему второму участку, где с утра давно уже поревывали телки в загонах. Бдительная секретарша усекла через окно этот необычный маневр и доложила председателю - тот оторвался от бумаг и обозрел мельком удаляющуюся нелепую фигуру.
– Хто такой - ума не приложу... Може, мелиоратор с Орджоникидзовки? Так он бы сюда шел... Чи шабашник якой?.. А, нехай
Но человека в макинтоше будто вело какое-то чутье: скользя по размокшей глине, придерживаясь за колья и столбы, он перебирался через навозную жижу загона, к длиннющему унылому бараку телятника. Встретившийся ему заика Стасик отвернул круто свою тачку с бидонами - так одержимо шагал городской визитер.
Будь Стасик хоть на пятак умнее, он бы обратил внимание на поразительное отсутствие мимики (это при бегающих - неподвижных! глазах), на невнятное бормотанье и возгласы, но он лишь отметил с тупым изумлением, что следы пришедшего дымились.
– Где, где это?
– спросил он, ни к кому особенно не обращаясь, у скотниц, занятых уборкой, и тут же двинулся вдоль стены, изукрашенной потеками.
– Кирилыч, вон пришел какой-то, - позвали женщины зоотехника. Тот обернулся на гостя и посуровел: зоотехник опасался санитарной инспекции. Ощупывая стены, стойла, поилки, районный человек сновал по ферме.
– Вам кого?
– спросил Кирилыч, подойдя.
– Все сущее подлежит уничтожению, - непонятно ответил посетитель и зыркнул из-под шляпы. От этого взгляда зоотехник на миг оледенел.
– Здесь! Это здесь, знаю!
– неопределенно махнул макинтош по сумрачной ферме.
– Основной закон мира - уничтожение, друг скотник... ("Я вам не скотник, я..." - успел рявкнуть Кирилыч), но гость вдруг поднял руку - блеклую руку бухгалтера, можно бы так сказать, если бы не ноготь на мизинце, неуместный у бухгалтера длиннющий ноготь блатного фата - и звякнул им по ободку поилки. И поилка исчезла - осыпалась, что ли - по самую подводящую трубу, оттуда полилась жиденькая струйка. Тут, как потом объяснял зоотехник, он сразу понял, с кем имеет дело. Не санинспектор, ясно.
– Это! Не порть инвентарь!
– крикнул. Но тот, с когтем, ухмыльнулся и царапнул по бетонному столбику стойла. И снова - лишь квадратная дыра в грязном полу, ни пыли, ни копоти...
Подошли женщины и два бича, что подрядились выгребать навоз за харчи, все зачарованно смотрели на приезжего. А тот продолжал свое представление:
– Ничего - это космический принцип, вот как...
– он тыркал мизинцем то в гвоздь, то в бидон, то в ватник, и все пропадало на глазах, окончательно пропадало - это как-то сразу все поняли.
– По одному протону в год - как вам понравится? (кирпич в столбе, по которому он цокнул, испарился с легким пшиком) - Все, все - на кончик пальца! Чтоб - один огромный ноль... Из ноля уже ничего не получится, а, работники? Учили, небось?
Взгляд маньяка безостановочно шарил вокруг.
– Ноль - абсолют, с ним ничего не поделаешь... Но что-то мешает! Здесь это, здесь!
– Шальной, не трожь контейнер! Ты ж все перепалишь!
– Нинка! Звони в контору!
–
– он полоснул взглядом и снова взвыл.
– Но где? Где?
Кирилыч - так уж получилось - оказался здесь старшим и туго соображал, что бы такого предпринять, но - будто застила мгла сознание. Слонявшийся по ферме пятнистый кобель, любимец бичей, обнюхал полы макинтоша и заворчал.
– Абсолют - ничто... Хватит делать, хватит! Надо - наоборот.
– Как это - наоборот?
– Кирилыч спросил лишь затем, чтоб отвлечь аспида от этой непрестанной порчи, он кожей чуял - над всеми нависла жуть. "Вилами его, что ли - а что ему вилы, когда он мизинцем ферму завалит..."
– Наоборот? Вот так, это просто, - тут маньяк почесал собаку за ухом, и пес исчез - ни звука, ни паленого душка, ничего.
– Просто! Уничтожать по сути своей проще, чем создавать, против этого не попрешь, так ведь, скотоводы? Лишь это - помеха, стопор... Это здесь, рядом, я сейчас найду!
Блеснула улыбка. Лучше б он не улыбался - так, наверное, открывается печь крематория. И тут вперед вышел бич.
– Ты, гнида, куда собаку подевал?
Странно - всех оплели страх и безволие, один этот бич растолкал баб и вышел перед "санинспектором". Он стоял немного враскачку, видно, перебрал накануне. А визитер прямо-таки расцвел - (если можно так выразиться применительно к нему) - при виде бича.
– Вот оно, нашлось... Я представлял предмет, что-то более долговечное... Контрагент, а? Ну, что ж...
Он весь подался к бичу, взгляд свой, неуловимый и неотвратимый, как бормашина, совсем воткнул в серые гляделки бича, но бич не дрогнул, только качаться перестал.
– Ты мне ответишь за собаку, паскуда!
Кирилыч утверждал потом, что пришелец мгновенно чиркнул ногтем. Скотницы, наоборот, что поднес палец к бичу медленно, не торопясь, как бы по ритуалу какому. Он ткнул бича в широченную прореху на груди, и того в мгновение ока охватило зеленоватое неживое свечение. И тут же сошло. Бич стоял как стоял, только голый, в чем мать родила (все обноски его сожрал зеленый огонек), и недоуменно озирался. А этот, весь белый, опять прижег его ногтем. И снова вокруг бича заструилось зеленое и сбежало.
– И знаете, - рассказывал потом Кирилыч, - он вроде стал, как бы сказать, кремезнее, налился, - а бичи, они ж, известно, дохлые, - а этот хмырь его опять - тырк под ребро. Тот снова же - глазом не моргнул, но, вроде как штангист, раздался, и, понимаете, металл! Такой отлив, вроде серебряный на коже появился. А тот бандит кинулся бежать...
Кинулся бежать - слабо сказано. Он вылетел из ворот и мчал по полю, петляя, словно заяц, перепрыгивая через скирды, огромными прыжками, поднимая фонтаны грязи. В мгновение ока он скрылся за горизонтом. Тогда все уставились на бича. Но бич - или кем он теперь стал, - не обращая ни на кого особого внимания, вышел наружу, оглянулся вокруг и уверенно, тяжко зашагал в ту сторону, где за дальней посадкой скрылся гость. Дождик, орошая его массивный торс, тут же испарялся с шипеньем, поэтому он двигался как бы в туманном облачке.