Минус
Шрифт:
– Реальностью, чистой земной реальностью, Ромка, жить невозможно, продолжает Решетов прерванный с полчаса назад разговор.
– Больше всего бойся в ней оказаться без страховки. Запомни - не выкарабкаешься! Лучше сумасшедшим быть на все четыре головы, чем абсолютно, постоянно трезвым... Эх, на волю, на волю надо скорей. Кислорода дыхнуть... Завтра клиента привести обещались, вывеску ему надо на ларек новую. Сделаю, заплатит, и на Тепсей...
Тепсей - гора такая есть километрах в тридцати от Минусинска, на берегу Красноярского водохранилища, - любимое место художников.
– Понимаешь, на Тепсее время совсем иначе движется, - говорит и говорит Шура, и его глухой, медленный голос кажется мне уже мистическим, потусторонним каким-то.
– День - целая жизнь. Долго-долго он тянется, и каждая минута разная, столько ощущений, мыслей - никакой косяк не сравнится... Вот предки наши, они за свою жизнь бездну тайн успевали открыть, тьму мыслей передумать, поэтому и были среди них истинные мудрецы. А теперь? Одной дрянью мозги забиваются, и как родился, ничего не понимая, так и сдыхаешь глупцом...
– Да, да, пару месяцев в природе поблаженствуешь, - перебиваю, - а потом все равно - к унитазу, к ванне, к телеку. Газ-то, как ни крути, а удобней костерчика будет.
– Ух ты!
– Шура вскочил, вырубил свет, отдернул тюлевую занавеску. Пошел, родимый.
Я затушил сигарету, встал рядом с ним.
За окном мохнатыми, большими хлопьями падает снег. Ночной воздух стал плотным, белесым, и девятиэтажка напротив исчезла, даже света окон не различишь.
– Где-то слышал или читал, - говорю, сам не зная, зачем, - что пока снежинка летит, она - чудо, она неповторима и прекрасна. А упадет на сугроб и становится просто снегом, ходить только мешает.
– Н-да, - неопределенно, неохотно отзывается Шура, а в глазах его детский восторг.
Но этот восторг подстегивает мое раздражение, заставляет произносить злые слова:
– Вот ты, Александр, уверен, что надо творчеством заниматься, чтоб от реальности отделиться, не раствориться в ней. Это, может, и правильно в принципе, только, знаешь, это ведь слабость. Слабость просто-напросто. Так страусов в мультиках показывают: за ним гонятся, он убегает, убегает, а когда сил больше нет, сует морду в песок. Дескать, спрятался. Так же и вы... Да, ты художник, хороший художник. Но ведь... Лхаса, Фудзияма, таиландка... Не можешь там оказаться реально, так хоть так. Да? Или наши актеры. Они тоже всё свой мирок пытаются как-нибудь сляпать, а потом, силенок набравшись, - обратно в реальность. И зрители... зрители тоже... Страусы... Да я и сам бы хотел, но как-то... Ладно, Шур, извини, что наговорил тут тебе всякого. Пойду я домой. Завтра опять на работу...
– Что ж, давай, - со скрытой, кажется, радостью кивает художник.
– У меня завтра тоже дела намечаются, если клиент придет. Вот заработаю, закуплюсь жратвой...
– И на Тепсей, прятаться, - заканчиваю за него.
Решетов включает свет и идет в прихожую меня проводить.
В коридоре почти напротив нашей двери сидит на корточках Лена, беспрерывно качаясь, будто невидимый ветер треплет, хочет ее опрокинуть. Над ней тот здоровюга
– Вот, опять набралась, - расстроенно объясняет здоровюга.
– Два часа с ней валандаюсь, до кровати дотащить не могу.
– Понятно, - бесцветным голосом отзывается Леха.
Некоторое время стоим молча, все трое глядя на Лену, чего-то от нее ожидая. А она продолжает качаться, лицо приподнято, губы дрожат...
– О Саньке что слышно?
– спрашиваю здоровюгу.
– На учебке сейчас, портянки наматывать учится. Двадцать третьего февраля вроде присяга. Тогда уж начнется...
– С-свол-лачь, - выдавливает Лена.
– Это ему... так ему... г-гад...
– Ленке вот такое письмо накатал, она показывала, на пяти листах, продолжает здоровюга и говорит неожиданно складно для своего неандертальского облика: - Просит приехать, прощение там... ну, что так плохо с ней жил.
– Г-гад вонючий...
– А она, - он кивает на Лену, - сына предакам отдала и - вот.
– Ясно-ясно, - вдруг с явным злорадством говорит Леха.
– Мстит, значится, таким способом муженьку.
– Хрен их разберет, - здоровюга, тяжко вздохнув, наклоняется и хочет поставить ее на ноги, а Лена вяло сопротивляется.
– Не... не надо... лучше... лучше так...
– Ну кончай, Ленок, подымайся. Пошли спать, - стараясь придать голосу нежность, басит здоровюга.
– Отдохнешь...
Она вырывается бойче, уже чуть не колотит по парню своими ручонками. Тот держит ее, успокаивает - и зря: вдруг Лена обрывает свои ноющие бормотания, округляет глаза, а еще через секунду из ее рта брызнуло мутным фонтанчиком. Я инстинктивно качнулся назад, Леха смачно причмокнул.
– Йё-о-о!
– здоровюга отпустил, толкнул Лену к стене, стал брезгливо, ребром ладони отряхивать мокрую куртку.
– Да что ж это, бля? Ты что же делаешь?!
Потревоженные шумом соседи высунулись из своих комнат. Но предъявлять претензии никто не решается.
Лена скрючилась на полу, давясь блевотой, сотрясаясь и корчась. Из нее все выкатывались пахнущие водкой и желудочным соком вязкие волны. Такое впечатление, что она выпила литра три, не меньше, и без всякой закуски... Здоровюга растерянно стоит у противоположной стены, глядя то на куртку, то на блюющую даму. Кажется, вот-вот, вот сейчас он со всей дури впечатает ей в голову свой тупоносый башмак.
Мне надоело, я убрался в комнату, стал раздеваться. Пора спать. Долго прислушивался, со страхом и интересом ожидая звук удара и сразу за ним - дикий взвизг Лены, рычание здоровюги, а поверх них - одобрительный гогот Лехи.
13
В Минусинске эпидемия гриппа. Говорят, больницы забиты, лекарств нет; в местной газете "Власть труда" из номера в номер печатают расчетный счет благотворительного фонда для закупки медикаментов. У нас в театре больше половины труппы на бюллетенях, спектакли на две недели отменены.