Морок
Шрифт:
— Чем же я могу помочь, моя королева? Только выслушать вас или, пожалуй, усладить вас музыкой?
— Черт с тобой, — махнула рукой королева. — Играй. Отчего-то и впрямь от твоей игры становится легче на душе.
— Да, моя королева, что-то действительно есть в звучании флейты. Вроде и правда пустяк, а ведь, не задумывались ли вы когда-нибудь об её устройстве? — говорил музыкант, пока они добирались до покоев королевы. — Ведь флейта, как тело человека. А тот, кто играет на ней, похож на бога, сотворившего людей своим дыханием. Как и человек флейта оживает от дыхания. Не правда ли, есть в этом какая-то изысканность и красота, как только бог вдыхает в человека воздух, он оживает, как только музыкант дарит свое дыхание флейте, она звучит? И звучит так, как того хочет музыкант. Вопрос только в умении флейтиста…
— Хорошо формулируешь,
— О чем вы, моя королева?
— Ты прекрасно знаешь, о чем я, — резко ответила Евтельмина. — Несколько дней ты пытаешься управлять мною…
Юноша опустил вниз глаза. Видно было, как он пытается скрыть удовольствие. Какая-то наглость и уверенность сквозила во всех движениях юноши. Королева спрашивала себя в который раз, почему она не могла просто отдать приказ о том, чтобы казнить его, и в который раз не находила ответа. Точнее, ответ она находила, но отвергала его каждый раз, как недостаточно всё объясняющий.
Флейтист был единственным подтверждением её красоты, единственным, кто видел и ценил её красоту. Причина казалась настолько ничтожной, что впору было просто рассмеяться при её обнаружении. Однако, просыпаясь утром, Евтельмина ходила грознее тучи до тех пор, пока не встречала музыканта. Засыпая каждый вечер, она боялась проснуться и обнаружить себя старой уродиной. Флейтист стал её фетишем, талисманом, который ежедневно свидетельствовал её женственность и красоту. Он один умел смотреть на неё так, с обожанием и восхищением. Остальные придворные просто уныло таращили сонные глаза в пол, повторяя заученные фразы. И ни один! Ни один из них ни разу не осмелился подивиться её очаровательности. Поэтому с утра и вплоть до обеда, пока не являлся во дворце флейтист, королева оставалась самой злой королевой на свете. Казни она музыканта, она потеряла бы подтверждение своей красоты раз и навсегда…
Кажется, как ни сопротивлялась королева власти юноши, а она, и правда, была той самой флейтой, которую он в прямом смысле слова надувал, и которую заставлял звучать в угоду себе. И, вероятно, и сам молодой человек понимал это, и понимал, что королеве, как и флейте, никуда не деться от его искусных пальцев и блестящих глаз.
Евтельмину выворачивало наизнанку от злости признания собственной слабости, от того, что она, полностью понимая ситуацию и ощущая безраздельную власть над собой этого мальчишки, ничего всё-таки не могла с этим поделать. Страх не принадлежать себе не так пугал, как страх остаться вновь одной, старой и некрасивой. Королева, как бы её ни воспитывали, чему бы её ни обучали, как бы ни занимались с ней логикой и философией, оставалась женщиной. И это не могла вытравить из неё ни одна наука в мире, зато зажечь мог один быстрый взгляд, взгляд флейтиста, разумеется. А ведь он даже не был в неё влюблен, этот гадкий самодовольный мальчишка! Она спрашивала у него про умение слышать слова, а он слушал её душу, как будто это было балаганное представление на площади перед дворцом!
— Ну я, кажется, начинаю понемногу понимать, что происходит, — тихо протянула Аксинья. — Ты, значит, Иннокентий, и внук Рогнеды?
Иннокентий утвердительно кивнул.
— А значит, ты решил, что ты сын Светозары? Так?
— Ну это, кажется, логично, если я сын Рогнеды, а она мать Светозары, значит…
— Нет, погоди, выходит, что так и есть, как ты и говоришь. Но тут надо бы точно вспомнить, что именно она говорила?
— Она говорила, что я потомок могущественных магов…
— Ну уж это я поняла, а ещё я, кажется, поняла, почему ты выжил и зачем тебе во дворец, — хитро подмигнула Аксинья. — Ещё одно тебе скажу, я чуть сама лично тебя на казнь не отвела. Моя мать, Рогнеда, предупредила о твоём появлении, и я должна была тебя сама отправить во дворец, в лапы к Евтельмине. На убой. Однако, ты тогда исчез. А теперь видишь, как всё лихо закрутилось…
— Ничего не понимаю, — замотал головой Иннокентий.
— Я пока тоже не сильно понимаю, но догадываюсь. А чтобы что-то понять, нам с тобой надо обязательно всё-всё вспомнить, до последней мелочи, всё то, что тебе говорила Рогнеда. И книгу мы с вами пока открывать не будем. Поняла я, это ловушка, вот для таких глупых, как вы, которые думают, что там заклинания найдут и вековые знания. Подождём пока. Давай-ка, племянничек, рассказывай всё-всё, —
— А что рассказывать-то? — начинал злиться Иннокентий. — Говорила, что я потомок могущественных магов, что меня отдали ребёнком, что Марьяна не моя мать, а та, которая моя мать, та не Марьяна, а попала к корчмарю, а корчмарь мой дед…
— Будияр? — всплеснула руками Аксинья.
— Да, кажется, Будияр…
— Малец, напрягись, раз ты маг, ты, знаешь, можешь, это я тебе точно говорю, туда вернуться и слово в слово повторить все, прямо её голосом, всё, что она говорила тебе тогда…
— А почему ты сама не можешь, раз ты Светозара Могущественная, — съязвил Иннокентий.
— Могу, конечно, всему своё время… Давай-ка, напрягись, малец, это важно.
— Я, знаете, один раз так сделал, тогда было какое-то особенное состояние, мне очень надо было, я даже не могу понять, как так вышло, но только нужен какой-то особенный настрой что ли. Ну не как сейчас. А ещё вот что, сам-то я бы не справился, а вот Казимир начал что-то шептать, а я за ним, так и вышло. Вроде, как без него у меня бы и не вышло ничего.
— Особенный настрой тебе не очень надо, маг — это не просто глаза таращить и слова шептать, это, друг мой, надо заниматься постоянно, а то так и будет только от случая к случаю по большим праздникам магия приходить. Я тебе честно скажу, такая магия случайная, она всем доступна. Это и не магия даже, а совпадения какие-то. Такое каждый замечает, а женщины, те постоянно с этим сталкиваются. Мужчины реже, но не потому что у них магические наклонности хуже развиты, а просто они больше в космос смотрят да на устройство мира, а женщины — чаще под ноги да вокруг себя, поэтому они просто чаще магию замечают, так как вблизи смотрят, недалеко. Оно потому и придумано так, что вместе жить легче: пока мужчина созерцает мировой порядок, женщина его по жизни ведет, вроде поводыря, помогая ямы и неровности обходить. Да, впрочем, тут я отвлеклась. Так вот. Магические способности — это не то, что в людях заложено. Магия — она везде, во всём. А у человека, как у таракана, усики только, чтобы еёё улавливать. Вроде как улитка усиками щупает, куда идти. Так и у человека. Вот он усики навострит и слушает, где сейчас волшебное что-то происходит, а оно везде постоянно происходит. Кто-то просто, кто не понимает ничего, думает: «Вот как я сказал, так и случилось. Значит — я колдун!». А он просто в том месте стоял, где магия по слову творилась и ляпнул удачно. И так каждый может, тут фишка в другом — усики свои так нарастить, чтобы знать, где говорить заклинания… Понимаешь? В общем, магия она не твоя, Кеша, она всехняя, и от тебя не зависит, и от настроя твоего. Заклинания, те — да, они нарочно составлены вроде музыки. А вот настрой твой никому не интересен, важно умение чувствовать, куда обратиться. Поэтому я тебе скажу в какую сторону мысль направить, а ты уж постарайся.
Иннокентий удивленно кивнул:
— И получится?
— Ну, как не получиться, — засмеялась Аксинья. — Раз уж ты по рождению маг.
Аксинья что-то быстро зашептала Иннокентию в ухо, щекоча его, будто и вправду как кот усиками, и картинка поплыла перед глазами юноши. Он увидел себя, как будто со стороны, сидящим у костра со старухой. Через некоторое время он услышал разговор этих двоих:
— Ты был совсем малыш, когда тебя забрали у матери, — говорила старуха. — Твой отец, чёрный колдун, перед тем, как отдать тебя тем людям, что вырастили моего внука, запечатал твой дар на несколько ближайших лет, предчувствуя беды. Мать твоя, которую ты помнишь тоже была колдуньей, псы королевы прознали о ее колдовстве и привезли к корчмарю. Ей, можно сказать, повезло. Тем корчмарём был твой дед, мой черноглазый Будияр. Он тайно сберегал магию в Краю, но, что скрывать, простых людей пускал в расход, отчёт-то ему тоже надо было перед королевой держать. Погоди-ка, родной, ты продрог весь. Дай-ка я палок в костерок насую, горяченького попьём и там продолжим…
Тут Иннокентий почувствовал будто его всего встряхнули, как бельё после стирки. Он открыл глаза. По щекам его хлопала Аксинья:
— Далеко-то так не уходи, малец… Миролюб, успел записать?
В очередной раз ошарашенный собственными возможностями Иннокентий сидел в углу и таращился в одну точку.
— Меня маги спрашивали, какой у меня дар. А я сказал, что не знаю. А вот сейчас я вроде бы и должен знать, но я все равно не знаю. Какой у меня дар, Аксиньюшка?