Морок
Шрифт:
— Надо собраться, — с мукой в голосе, слегка прокручивая больную ногу в суставе, скомандовал Вениамин. — Сейчас решим, кто будет выносить его из залы…
— Тьфу, достало как! — не выдержал Богдан. — Сколько можно собираться? Если я чихнуть захочу, мне вас тоже вызывать для беседы? Да вы что?
— А что же нам делать, Богдан? Я совершенно не знаю, что делать? — взмолился Вениамин. — Я не знаю, что обычно делают люди в таких случаях. Я никогда не был и не рос в обществе магов, которые должны хранить своё искусство, и абсолютно не знаю, что положено делать в таких случаях. Да и ты не знаешь. Ты просто хочешь хоть что-нибудь делать. Просто делать. Но ты не знаешь, что именно ты хочешь делать. И я не знаю…
— А давайте делать добро! — внезапно даже для
Все уставились на неё. Вроде это было так по-детски просто и наивно. Однако, ни один из них до сих пор не мог додуматься до такого простого решения для волшебника, как «делать добро». Для чего ж ещё и нужны волшебники, как не для хороших дел и восхитительных чудес?
— Как это нам раньше в голову не приходило? — протянул Ярослав.
— Да всё просто! — выпалила Лея. — Под запретом маги, их всех поизвели, и все забыли, для чего вы нужны. Это вам в голову не приходило, потому что в Краю много лет это из головы выбивали, выдёргивали вместе с зубами и жилами…
— Да-а, — протянули маги.
— А ведь и правда. До чего довели! Как они нас ловко, а? — разволновался Богдан. — Ишь, как! До чего довели! А мы-то олухи! Выходит, что нас даже убивать не надо, просто отучить нас мыслить, чтобы мы думать отвыкли и память нам стереть, чтоб мы забыли про всё. Чтобы мы всего боялись на свете. Всего! Чтобы и головы боялись поднять, и к людям подойти. Вытравили и волшебников, и добро из Края, как крыс из подвала! Такое простое, а мы забыли! Если мы забыли, то люди-то и подавно! Они нас боятся, наверное, больше, чем мы их! Вот, зачем мы нужны! Мы нужны, чтобы идти к людям, и несмотря на всю травлю учить их, что волшебство и чудеса — это добро, что мы хорошие, что волшебники нужны, что добро победит! Не сидеть мы тут должны, а идти и помогать людям, несмотря ни на что! Пусть убивали, пусть псы, а мы всё равно им добро! Они — нам в морду, а мы им — розы с незабудками! Они должны нам верить, нам! Так они будут добрее, только так Край оживёт! Надо идти и заново учить людей жить в добре и существовать в мире с волшебниками! Эй, Матильда! А ну-ка, слетай с ветром, глянь, где деревенька какая поблизости? Да где там дед какой живет, печь растопить не может? Самых слабых ищи! Самых несчастных! Тех ищи, у кого нет никого!
— Но ведь, если мы будем помогать самым слабым, то все будет зря. Они же нас не защитят! Помогать надо сильным, которые потом за нас смогут постоять! — воспротивилась Матильда.
— Если помогать сильным, то это не добро будет, а сделка. А нам, братцы, самое трудное надо восстанавливать — веру в добро… Лети, девочка!
— Но ведь тут совершенно все запутано, — королева вышагивала по длинным темным коридорам «строгих» подвалов, где содержались пойманные и признанные виновными. — Как же мне разобраться со всеми этими признаниями, мыслями, чувствами. Эй! Смотритель! Куда ты подевался.
Евтельмина остановилась у пустой комнаты с настежь распахнутой тяжелой дверью. Указывая пальцем на нее, она спросила запыхавшегося, бегущего на ее зов смотрителя:
— А это почему?
— Так ведь вы приказали отпустить. Тут…
— А-а, да-да-да, поняла-поняла. Ну-ка, любезный, вот что. Я туда сейчас зайду, а ты меня там запри.
Смотритель бросился перед королевой на колени, собираясь умолять о пощаде. Евтельмина вцепилась в его подбородок длинными белыми пальцами и потянула вверх.
— Нет же, глупый ты старик, просто запри меня там, мне надо подумать. Понимаешь?
Смотритель качал головой из стороны в сторону и умоляюще мычал.
— Ну где же тебе понять. Ты и не думал в жизни ни разу больше того, чт`o бы тебе съесть на ужин. Так ведь?
Тюремщик радостно закивал в знак согласия.
— Ну, вот. А мне подумать надо. Понимаешь? Тьфу! Запри меня там, а как я скажу отпереть — отопри.
Смотритель плавно, как во сне, будто что-то держало его изо всех сих и оттаскивало от двери в свободную комнату строгих подвалов, куда забралась королева, поворачивал ключ в замке. По щекам этого видавшего виды мужчины
— А теперь иди! — скомандовала Евтельмина.
Вся фигура смотрителя выражала только одно: вопрос. Но королева уже отвернулась в сторону узенького тюремного оконца и забыла про своего невольного пленителя.
Старик вышел наружу, глубоко вздохнул, приложил заскорузлую руку козырьком ко лбу и уставился, щурясь, на полуденное яркое солнце. Слезы текли по морщинам и седой щетине, смотритель не смахивал их и не убирал, он улыбался каждому цветку по дороге, переступал через каждого зазевавшегося муравьишку на его пути, пытался даже кланяться деревьям, когда зашел в лес, приладил толстую веревку к дубу, покачнулся и замер, окутанный запахом испражнений и птичьим пением. Только ветка кряжистого дерева, на которой повис старик, еще какое-то время немного качалась, отчего ключи, привязанные к телу смотрителя, лениво позвякивали. Но скоро и этого не стало.
Королева изо всех сил пыталась направить свои мысли, как она это называла, в нужное русло. Ей необходимо было разобраться в себе, беспристрастно расставить все за и против в сложном вопросе: кому верить?
Хотелось, конечно, верить юноше с блестящими глазами и длинными чувственными пальцами. Но, если верить ему, то выходило, что надо возрождать магию, а указ Клариссы еще не окончил своего действия. А что, если музыкант хочет, чтобы Евтельмина нарушила указ, спровоцировав тем самым свою скорую погибель. Недаром уже несколько раз проскользнула в речах фраза о том, что настоящая борьба шла не из-за засухи, а за право распоряжаться Краем, за престол. И если Евтельмина нарушит Указ, кто знает, что там еще может случиться, тогда флейтист выведет своих и посадит на трон. Но, и этого хотелось больше всего на свете, если флейтист как раз наоборот, если он оберегает ее от тех, злых и дурных магов, которые хотят свергнуть власть людей в Краю? «Внук Будияра, сын Серого займет престол. Клянусь своей жизнью, что сделаю все, что смогу, чтобы помочь этому».
— Хм, — сказала королева вслух после того, как прочла надпись на стене. — А вот и отгадка! Эй! Смотритель! Старик! Ну где ты? Кто сидел в этой камере?
В какой-то момент Евтельмине даже показалось, что она услышала шаркающие шаги в коридорах. Но…
— Моя королева! Моя королева! — жена лекаря прижимала к груди толстую книгу. — Отворите! Проснитесь! Я нашла!
— Она ушла после сразу завтрака и пока не возвращалась, — присела в неглубоком поклоне проходившая мимо фрейлина.
Битый час весь двор искал королеву: заглядывали даже в самые отдаленные и полуразвалившиеся углы и закоулки сада, смотрели на конских тропах, посылали скороходов к соседней деревне, уж не туда ли зашла?
Евтельмины нигде не было. Жена лекаря бродила со свечой между стен королевского дворца, прислушиваясь, уж не нашла ли королева сама слуховые ходы. Но и здесь королевы не было.
Лекарь увивался над женой, потерявшей за несколько дней общения с королевой объемы своего прежнего тела и обнаружившей под глазами мешки, а под грудью складки белого бугристого тела. Лекарь теперь всякий раз старательнее растягивал улыбку на лице, когда обращался к жене, и всё дальше отводил от нее глаза. В прежние бы времена женщина, не занятая ничем иным, кроме способов угодить мужу, заметила бы такие перемены моментально, но сейчас, окунувшись с головой в дела государства, планы спасения королевы, разоблачение вражеских замыслов и всего того, что волнует людей на склоне лет наряду с рецептами от жгучей отрыжки, сейчас она не придала значения стараниям мужа отдалиться от нее. Напротив, лекарская толстушка в мечтах принимала награды и ордены от монаршей особы, всевозможные грамоты и брошки за сохранение мира и развитие Края. Можно сказать, впервые лекарская жена почувствовала в себе что-то такое, эдакое, о чем она слышала от придорожных шлюх, расставленных умельцами вдоль большого тракта, и это что-то можно было коротко сформулировать: «А что? Я тоже имею право!»