Моя
Шрифт:
— С нетерпением жду.
Я сбрасываю вызов, не прощаясь, и, кивнув Киллиану через плечо, перепрыгиваю через забор — моё тело движется автоматически, точно, без лишнего усилия.
Я растворяюсь в густой, плотной тени столетних дубов — там, в этой абсолютной темноте, где нет ни лиц, ни имён, ни прошлого, я нахожу своё настоящее место.
Два
Астор
Я медленно брожу по пустым, залитым приглушённым светом коридорам своего
За массивными панорамными окнами, открывающимися на ночной Манхэттен, стучит дождь — тяжёлые, жирные капли скатываются по стеклу, сливаясь в причудливые, искажённые потоки, которые отражают и преломляют огни города в движущийся, безумный калейдоскоп.
Они напоминают мне длинные, костлявые пальцы какой-то древней ведьмы — пальцы, которые медленно, неумолимо протягиваются сквозь стекло и пространство, чтобы в конце концов схватить, сжать и утащить в небытие всё, что я с таким холодным расчётом возводил годами.
Я наблюдаю за каждой каплей с отстранённым, почти клиническим любопытством — так же, как наблюдаю за внезапными, ослепительными вспышками молний, разрывающими небо, и за раскатами грома, от которых с лёгким дребезжанием содрогаются даже эти толстые, бронированные стёкла.
На мгновение — короткое, как вздох — мне является память: я, ребёнок, свернувшийся калачиком на тёплых коленях матери, заворожённо и без страха смотрю на бушующую за окном стихию. Но едва этот образ обретает форму, он растворяется, как сигаретный дым на ветру, жестоко напоминая, что те дни, тот мальчик и та женщина — навсегда утрачены.
И только тогда я ощущаю резкую, яркую боль в предплечье — я опускаю взгляд и вижу свои собственные пальцы, впившиеся в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и ноготь большого пальца, оставивший на плоти полумесяц почти до крови.
Под задранным манжетом обнажается тонкая, почти геометрическая линия старых шрамов — каждый из них служит своеобразным контрольным пунктом, удостоверением, что нервы ещё живы, что сигнал от мозга к коже всё ещё проходит. Чтобы подтвердить, что снаружи я ещё не совсем мёртв.
Только внутри.
Было время, когда эта эмоциональная отстранённость, эти обрывки бесплотных воспоминаний и это бессмысленное, ритуальное самоповреждение пугали меня — честно говоря, какое-то время я всерьёз думал, что схожу с ума. Что жизнь, построенная на монетизации смерти, наконец предъявила свой счёт, и расплата — это распад собственного сознания.
Но дни складывались в месяцы, а месяцы — в годы, и я постепенно принял этот внутренний холод как неизбежность, как хроническое заболевание, с которым приходится существовать.
Я отдаю себе полный отчёт в том, что однажды безумие станет окончательным и тотальным — что призраки
Разве не прекрасная, не отрезвляющая мысль?
Я замираю на пороге библиотеки — я люблю эту комнату. Люблю запах выдержанной кожи диванов, затхлый, сладковатый аромат старых бумажных страниц. Люблю золотые инкрустации на барочной тележке для напитков, тяжёлые хрустальные графины. Люблю это тусклое, тёплое освещение и плотные, красные бархатные шторы, которые не пропускают ни единого луча дневного света. Библиотеки есть во всех моих домах, и каждая — точная, до мелочей воспроизведённая копия предыдущей.
Я провожу подушечками пальцев по корешкам книг, читая золотые тиснёные названия — большинство из них первые издания, стоящие дороже, чем автомобили, на которых ездят те, кого принято называть «благополучными» людьми.
Все эти вещи. У меня так много всего. И всё же я не счастлив — я даже не помню, что это слово на самом деле означает.
Смирившись с ещё одной бесплодной ночью, я засовываю руки в карманы и направляюсь в свой кабинет, чтобы хотя бы проверить электронную почту — быть может, там найдётся контракт, требующий срочного внимания, способный на несколько часов занять чем-то полезным этот вакуум.
— Мистер Стоун, — из дверного проёма раздаётся низкий, страстный, полный немого укора голос Пришны.
Не оборачиваясь и не сбавляя шага, я лишь слегка киваю в знак того, что узнал свою помощницу — мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что на ней надет тот же самый, вечно один и тот же, скромный халат в мелкий цветочек, что и всегда.
Чтобы знать, что на её ногах — стоптанные кремовые тапочки, а её длинные, тщательно заплетённые в косу волосы, уже тронутые серебристой сединой, собраны в тугой пучок на макушке.
Чтобы знать, что её карамельная кожа сегодня особенно бледна от хронического недосыпа, а на сильном, с резкими скулами лице застыло выражение глубокого, почти материнского недовольства.
В её руках обязательно будет поднос из чистого серебра с фарфоровой чайной парой, наполненной отваром из ромашки — а рядом, на маленькой тарелочке, лежит тёплая традиционная индийская сладость, внешне напоминающая пончик, но не имеющая с ним ничего общего по вкусу — поверьте мне в этом.
Тот же поднос, та же чашка, тот же чай, та же странная сладость, тот же укоряющий взгляд.