Моя
Шрифт:
Прямо в меня.
Внутри у меня всё сжимается, переворачивается и обрывается, как будто я проваливаюсь в люк без дна.
— Прочти сообщение, — командует Киллиан, его голос доносится сквозь нарастающий шум в моих ушах.
Я моргаю, с усилием отрываю взгляд от её глаз — таких же зелёных и пустых, как я помню — и фокусируюсь на тексте ниже.
В нём сказано:
«Твоя жена скучает по тебе, Астор. Я знаю это, потому что она зовёт тебя во сне. Она плачет из-за тебя, когда я её бью. Она кричит из-за
Встретимся завтра в Вегасе, в «Подземелье», в десять вечера. Швейцар будет тебя ждать.
Приходи один.
Если ты вызовешь полицию, федералов или отправишь кого-то из своих наёмников, я перережу твоей жене горло и буду транслировать в прямом эфире, как она истекает кровью, в социальных сетях на весь мир.
С нетерпением жду встречи с тобой, Астор. Прошло много времени.»
— Это реальная фотография или сгенерированный ИИ? — мой собственный голос звучит чужо, механически.
— Это реальная фотография, — подтверждает Киллиан, и в его тоне нет ни капли сомнения. — Я прогнал её через пять разных программ, включая военные. Это не ИИ. Это однозначно Валери.
— От кого это?
— Пока не знаю.
— Ты отследил адрес?
— Невозможно отследить. Письмо отправлено с поддельного аккаунта через цепочку прокси и VPN, которые ведут в цифровую пустоту. IP-адрес — фантом.
— Где они?
— Без чистого IP я не могу даже начать триангуляцию. Местоположение неизвестно.
Я выпрямляюсь во весь рост, медленно складываю руки на груди, пытаясь сдержать дрожь, которая пытается пробиться сквозь мышцы. Я смотрю на её лицо на экране, на этот немой крик.
— Как, чёрт возьми, кто-то вообще узнал, что Валери — моя жена? Мы же похоронили это.
— Записи о браке — публичные, Астор. Как бы глубоко мы их ни прятали, для человека с достаточными навыками взлома — а их сейчас, как тараканов, — это не более чем головоломка среднего уровня. Я уверен.
Я прищуриваюсь, вглядываясь в последнюю строку письма. — «Прошло много времени», — повторяю я шёпотом, как будто вкушая эти слова.
— Значит, ты с ним знаком.
— Это очевидно и абсолютно бесполезно. — Я отворачиваюсь от экрана. — Когда я в последний раз разговаривал с Валери?
— Семь месяцев назад, если вести протокол.
— Когда я видел её в последний раз?
— Ещё раньше.
— Она всё ещё жила в том безопасном доме на побережье?
— Да. Она знала правило — не покидать территорию ни под каким предлогом. Хотя… это хорошая мысль. Проверь камеры наблюдения в том пляжном домике. Сейчас же.
— Отойди.
Киллиан мягко, но настойчиво отодвигает меня в сторону — что не составляет труда, учитывая его рост в сто девяносто пять сантиметров и телосложение холодильника. Он опускается в моё кресло, и его
— Она всё ещё принимает лекарства? — спрашивает он, не отрываясь от экранов.
— Да. Я получаю отчёты от её врача каждые три недели. Он выписывает новые рецепты и берёт анализы крови, чтобы убедиться, что она их принимает.
— Хорошо. А как она… в целом? Имею в виду, ментально.
— Без изменений. Всё то же самое.
На экранах начинают появляться десятки разных ракурсов моего секретного убежища на океанском утёсе. Небольшое бунгало с тремя спальнями, двадцать акров ухоженных садов и леса, ограждённых неприступным периметром.
— Начни с трёх недель назад, — приказываю я. — Это был последний визит её врача, который я подтвердил.
Киллиан ускоряет запись.
Я наблюдаю, как моя жена появляется в кадре и исчезает. Снаружи, внутри, бесцельно перемещаясь по дому и саду, снова и снова.
Она кажется маленькой и болезненно худой, её длинные светлые волосы — спутанными, грязными прядями, падающими на спину. Выцветший, в пятнах белый халат, в котором она, кажется, живёт. На большинстве кадров, несмотря на погоду, она босиком, её кожа мертвенно-бледная, почти сливающаяся с тканью.
Она выглядит не от мира сего, почти призрачно — кажется, она не идёт, а скользит над землёй, не касаясь её.
Время от времени она замирает и указывает пальцем на что-то в пустоте перед собой, её пальцы бешено трепещут, будто она пытается передать какое-то срочное, невидимое нам сообщение. Она бродит по территории даже глубокой ночью. Когда камере удаётся поймать её лицо крупно, в её глазах отражается что-то дикое, кошачье, абсолютно не принадлежащее этому миру.
Сказать, что это зрелище тревожит, — ничего не сказать. В её движениях нет никакой логики, в походке — никакой цели. Она просто существует в этом пространстве, час за часом, день за днём.
И пока я стою и смотрю на неё, меня охватывает странное, леденящее душу узнавание. Я вижу в ней себя. Это же я бесцельно брожу по своим пустым коридорам с сердцем, налитым свинцом. Это мой собственный призрак.
День за днём моя жена, от которой я сам же отказался, плачет на ходу, вытирая слёзы пачкой бумажных салфеток, которую она носит в кармане халата.
В полном, абсолютном, выбранном мною для неё одиночестве.
День. За. Днём.
Чувство вины сжимает моё горло железной хваткой, перекрывая дыхание. Чёртова, всепоглощающая вина, которую я ношу в себе каждый день за то, что отослал её, за то, как я это сделал, за то, что обрёк её на эту жизнь в изоляции. Даже если я был убеждён, что поступаю для неё лучше — это решение до сих пор жжёт меня изнутри, как неостывший шлак.
— Ускорь, — хрипло говорю я, заставляя себя не отводить взгляд от женщины, ради которой когда-то опускался на одно колено, держа в руках кольцо и призрачные надежды.