Моя

Маккини Аманда

Дрожащей рукой откидываю снежно-белые волосы с её лба — вижу в её лице Хлою. Мою прекрасную, сладкую малышку.

Если бы я мог вернуться назад — сколько бы изменил. Для начала — проводил бы больше времени с дочерью, любил её, щипал за щёчки, заставлял смеяться. Держал за руку.

Кладу руку на ноющее сердце.

Если бы я мог вернуться — давил бы на полицию сильнее, чтобы они продолжили расследование после того, как признали несчастный случай. Работал бы усерднее над собственным расследованием.

Не сдался бы.

Хлои у меня больше нет — но у меня есть её мать, женщина, которой я стольким обязан. Женщина, которую я поклялся не бросать. Не сейчас.

— Я здесь ради тебя, — репетирую я. — Я буду рядом. Ты не одна, Валери.

Дверь открывается — входит медсестра. Я быстро выпрямляюсь, шмыгаю носом и беру себя в руки. Её зовут Марша. Прямая, компетентная, безэмоциональная. Единственный персонал здесь, кого я не хочу ударить по лицу.

Я отхожу в сторону, пока Марша проверяет жизненные показатели Валери.

— Доктор говорил вам о бреде вашей жены?

— Да. Ну… нет — только что он был. Я слышал, как она бормочет, но не разобрал. Почему? Что конкретно происходит?

Марша поправляет подушку Валери.

— Она постоянно зовёт дочь. — Она выпрямляется и смотрит на меня. — Сочувствую вашей потере — кажется, я ещё не говорила.

— Спасибо.

Медсестра кивает и продолжает.

— Когда она не плачет по ней — кажется, ругается на кого-то.

По спине пробегает холодок.

— Простите — что? Ругается?

— Да. Зло.

Я хмурюсь. Валери читала отчёт судмедэксперта о Хлое и знает про отрезанную прядь — но приняла версию офицера, что Хлоя, скорее всего, сделала это сама, как делала много раз до того. Валери не пришла к тому же выводу, что я — что кто-то убил нашу дочь и отрезанная прядь была посланием.

— На кого она ругалась? Называла конкретное имя?

— Нет, но чтобы было ясно — у меня не создалось впечатления, что она обращается к кому-то конкретному. Просто… будто спрашивает у вселенной, почему это случилось. В любом случае — говорю вам это, чтобы вы не волновались, если это будет дома. Это очень распространено. Она на большом количестве медикаментов — пройдёт время, пока всё устаканится.

Я киваю и благодарю её — но чувство тревоги заползает в живот как предупреждение, тяжёлое предчувствие чего-то грядущего.

Когда Марша уходит — я снова заправляю простыню вокруг той проклятой ноги, которая всё время выскальзывает, и поворачиваюсь к окну.

И снова — и навсегда — думаю о Сабине.

Я всё равно тебя люблю…

О том, как она должна была себя чувствовать, узнав, что я собирался обменять её на Валери. Как она должна была себя чувствовать, поняв, что у нас с Валери было больше истории, чем я признавал.

Я всё равно тебя люблю…

Внезапно меня тошнит. Я бросаюсь в ванную и несколько раз сглатываю —

но ничего не выходит.

Проглатываю слюну, возвращаюсь в палату и начинаю ходить — чтобы отвлечься от ощущения смерти внутри, которое стало моим естественным состоянием с тех пор, как умерла Сабина.

В два часа ночи ноги больше не выдерживают очередного поворота в этой проклятой комнате, а мысли — очередного пережёвывания своих ошибок.

Вместо того чтобы снова и снова прокручивать каждое слово Сабины — решаю сделать то, что она советовала: тебе нужен дневник. Записывай свои чувства. Никто не обязан это читать — это просто выход.

Беру блокнот из сумки, ручку из бокового кармана и падаю на самый жёсткий в мире диван. Беру чёрный свитшот, прижимаю к носу, вдыхаю — потом кладу на колени.

Сделав ещё один глубокий вдох — начинаю писать письмо Сабине. Первое из многих, которых, боюсь, будет очень много в ближайшие месяцы.

Дорогая Бабочка,

Моё сердце болит по тебе. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду.

Когда я закрываю глаза — вижу твоё лицо, слышу тебя, чувствую твой запах — ты навсегда отпечаталась на моей душе.

Но я не могу тебя видеть.

Я не могу тебя слышать.

Я не могу тебя чувствовать.

Я не могу тебя коснуться.

Отсутствие тебя ощущается в пустоте моей души. В смерти, которая теперь живёт в моём теле, в ничто, ставшем такой же частью меня, как бьющееся сердце, в дыре, которая образовалась во мне в тот миг, когда ты ушла.

В миг, когда я подвёл тебя.

В миг, когда я подвёл себя.

В миг, когда я умер внутри…

— Астор.

Я вздрагиваю от голоса Валери. Взгляд отрывается от блокнота — я понимаю, что плачу.

Закрываю блокнот и вскакиваю, быстро вытирая щёки тыльной стороной ладони.

— Да? — Подбегаю к ней. — Тебе плохо?

Валери медленно поворачивает голову. Она смотрит на меня — но взгляд не сфокусирован. Будто смотрит сквозь меня. И всё же у меня больное чувство — она знает.

— Кто она была? — шепчет она.

Она знает.

Что сказать? Её звали Сабина. Она была моей прекрасной бабочкой.

— Кто она была? — снова шепчет Валери.

Моя любовь.

Мой свет.

Мой смысл дышать.

Моя прекрасная бабочка.

Моё всё.

— Никто, Валери. — Больше нет. — Спи.

Шестьдесят девять

Астор

Три часа ночи, когда дверь палаты тихо скрипит. Я сижу на диване — локти на коленях, смотрю, как дышит Валери.

Это Киллиан.

Я быстро прикладываю палец к губам — не хочу её разбудить.

Он кивает и дёргает подбородком в сторону коридора.

Тихо выхожу.