Мутабор
Шрифт:
И, конечно же, огнепылкая Жарият отвечала любезностью на любезность. Ее послания очаровывали достопочтимого пашу, оплетали вязью шерсти и письма. Они согревали его в минуты раздумий в долгие северные ночи, которые, как известно, в некоторых заполярных странах растягиваются на месяцы.
Ответные письма паши были полны грусти от разлуки и жажды скорой встречи. Буквы клонились то вправо, то влево, как парус корабля, они то съеживались под тяжестью снега и дождя, то вытягивались, карабкаясь в гору, как сам скиталец. А в конце страницы буквы нередко скатывались горстью ячменных зерен в плошку – так оголодал Ревес-паша по теплу и заботе. Так
Но долгие годы разлуки и заполярные холода остудили страсть Ревеса Максута-паши к Жарият. Письма его стали значительно короче, хотя расстояния увеличились. А раз увеличивались расстояния, то увеличивались и размеры марок, и требования к качеству конвертов.
Теперь конверты были настолько жесткими, что напоминали шведские спичечные коробки, а огромные марки уже походили на спичечные этикетки. Это письма разожгли в сердце Жарият бурю ревности: неужели мой паша нашел на чужбине другую женщину? Ведь постепенно письма стали приходить все реже и реже, а послания всего в несколько фраз умещались на обратной стороне открыток с видом альпийских лугов. Так изображение вытесняли слова, пока не вытеснили их окончательно. Видимо, Максут-паша увлекся западным искусством живописи, то есть его очаровала одна из глянцевых красоток. Подписывался же теперь Максут-паша на западный манер просто Паша, утеряв часть закрепленного за ним Аллахом имени.
И однажды Жарият получила открытку без марки, на которой не было ни слова, ни даже подписи. Только один вид заснеженных гор с большим ледяным катком в котловине горной площади. И как ни старалась она страстно дышать на ледяное изображение, открытка не поддавалась. И тогда Жарият поняла, что сердце Ревеса Максута-паши остыло, и ей уже никогда не отыскать следов своего возлюбленного.
6
– Так Жарият навсегда потеряла Ревеса Максута-пашу во времени и пространстве, – заканчивал свой рассказ выводом странный филателист Фахад. – Хотя вполне возможно, что у Максута-паши всего лишь замерзли чернила и засох клей. А виной всему послужили глянцевые журналы и порнографические открытки с Запада, заманившие Максута-пашу в дальнюю дорогу к чужим женщинам. Бойся же и ты этого, о неосторожный человек!
– Хорошо, – поспешил успокоить навязчивого рассказчика Омар, чтобы избавиться от него поскорее, – отныне я буду более осторожен.
Когда Омар уже пожимал Фахаду руку, филателист заговорщически сказал ему на ухо:
– Кстати, я дам вам ту самую открытку; может, вам удастся по следам отыскать благословенного странника Максута-пашу, известного как Александрийский Марко Поло.
– А почему вы уверены, что эта открытка принадлежит Ревесу Максуту-паше? – успел спросить Омар, увидев, что на обратной стороне нет подписи.
– Просто ваш покорный слуга долгое время работал фельдъегерем эмирской почтовой службы и умеет отличать зерна от плевел. И помните, ходят слухи, что Максут-паша отправился с экспедицией в Якутистан, что за Уралом. – С этими ободряющими словами он сунул посетителю под мышку открытку, которая, как нож в масло, вошла между страницами в книгу. – А после Якутистана он собирался поехать с экспедицией в горы куда более близкие, хотя, возможно, и подземные.
Глава 7
Пророчество
1
Заслышав воинственные крики сторонников Гураба-ходжи, филателист надвинул на лицо маскирующее его от фанатичного южного солнца и разгоряченных фанатиков кепи, схватил ходули стенда и бросился бежать. Полный недоумений и плохих предчувствий, Омар остался один посреди полноводной вечерней улицы, все больше погружаясь на дно раздумий. Ему, конечно, следовало бы нагнать наглеца и вернуть непрошеный подарок. Но почему-то в эту секунду Омару вспомнилась его ненаглядная Гюляр. Как она тайком от него сунула перед дорогой в его походную сумку подушечку, вынув оттуда куда более жесткий шахматный набор. А еще он подумал, что уже давненько не посылал ей весточки.
Наверняка встреча с филателистом, как и все встречи в этом мире, была далеко не случайна. Она напомнила Омару о неотзывчивости его сердца к Гюляр. К тому же открытка могла послужить неплохой закладкой для памяти. Загибать страницы книги – плохая привычка, так Омара учил наставник еще в начальной школе, а мысли загибать бесполезно. С другой стороны, это было бы очень красиво: отправить ей весточку на последней открытке странника из этого и того мира Максута-паши, известного всем как Александрийский Марко Поло.
Пока Омар сомневался, ремешок болтающегося фотоаппарата начал натирать шею. Он камнем тянул его голову вниз. В последние часы Омару часто приходило на ум сравнение, что его фотик как ярмо, что он, словно вол, впряжен в свою работу. В воз и еще в маленькую тележку. Что он как каракатица, тянущая свое бремя, что он как медленнозадый рак-отшельник. И что поездка в Кашевар все более и более тяготит его. Что он, как Максут-паша, увяз в командировках, откуда уже не может отправить ненаглядной Гюляр ни ММС, ни СМС. Да, и Интернет в Кашеваре был под запретом. Другое дело – настоящее искусство: открытки и спичечные этикетки.
2
Постояв какое-то время в раздумьях с книжкой под мышкой, у которой в свою очередь под мышкой приютилась крохотная открытка, Омар отправился в каштановый парк, где выбрал скамейку рядом с озером у мавзолея Буль-Буль Вали. Солнце опускалось все ниже, и зеркальная поверхность умело отражала его лучи, предварительно забрав весь апельсиновый жар-сок.
На ветку каштана над самой скамьей Омара – хороший знак! – сел «северный попугай» клест. Птицы – весточки благодати и весьма почитаемы на Востоке. Жаль, что у Омар-бея с собой не было птичьего лакомства – фундука, кешью или арахиса.
Примерно с такими мыслями он открыл кожаную обложку под цвет грецкого ореха и сразу наткнулся на горстку орешков, который автор этого послания предлагал ему раскусить.
Как и говорил филателист, на открытке не было ни слова, ни даже подписи. На самом изображении снег крыльями белого лебедя заметал огромную котловину, так похожую на площадь каменного города, на которой некий мальчик, надев на ноги каллиграфические сапожки, прямо на льду написал «С Рождеством!».
Теперь становилось понятно, почему Жарият не могла отыскать любимого по следам. Он скрыл их с помощью каллиграфических сапог, затерявшись во времени и пространстве. К тому же наверняка Жарият не умела читать на латинице и продолжала искать возлюбленного по лунному календарю, за точку отсчета взяв не Рождество, а Навруз.