Надрыв
Шрифт:
Там, по ту сторону, её бывшая комната, такая, какой последний раз её можно было увидеть в этом зеркале. Она помнит этот день, помнит этот момент, и у неё нет ни малейшего желания переживать его снова, но оно ничего не значит даже во сне, поэтому Лия не может отвернутся, или попросту закрыть глаза, когда там, перед ней, в её старой комнате снова разворачивается трагедия всей жизни.
– Ты не посмеешь позорить род семьи Фрейзер!
– хуже разъярённой кошки шипит статная, моложавая женщина, кривя губы в отвращении каждый раз, когда её взгляд падает на лицо девочки, гордо выпрямившейся, готовой принять любой
– Это неуважение! Твоё уродство просто плевок в сторону чести нашей семьи!
– Ты не сумеешь заставить меня!
– ярится в ответ девочка, сжимая кулаки.
– Я не дамся! Тебе придётся волоком тащить меня в клинику!
– Есть такая славная вещь, как наркоз, и мне не нужно тебя заставлять, - женщине удаётся взять себя в руки и высокомерно посмотреть на собственный плод, что не желает принять её волю, - ты попросту будешь спать. Я твоя мать и могу решать за тебя. А ты просто ничто. Пустое место.
– Тогда я расскажу!
– тонкий голос прорезает мир, ударяя противника в самом прямом смысле.
– Расскажу о том, чья это вина! Всем расскажу! Ты никогда не сможет от этого отмыться!
Отшатнувшаяся женщина меняется в лице на долю секунды, делает знак и через миг девочку хватают санитары в голубых халатах, и тащат сопротивляющееся, крохотное тельце к операционному столу.
Та, другая Лия, отчаянно, изо всех сил барабанит по стеклу, с трудом выдирая из его вязкого серебра кулаки, и снова и снова пытаясь прорваться туда, выбраться наружу, спасти несчастного ребёнка от той участи, что ей уготовили.
Мир изменяется мгновенно, и с той стороны в своё отражение всматривается другая она. Ей снова пять, её лицо изуродовано страшным шрамом. Девочка смотрит и смотрит, а Лие кажется, что их взгляды встречаются, что малышка видит её, изорванную, измученную, надломленную, но ещё цепляющуюся за скользкие края, пытаясь заставить себя подняться со дна, в котором утопают её ноги.
Сердце разрывается от жалости, Лия тщетно рвётся сквозь стекло, чтобы утешить, обнять, сказать, что всё не кончится так, но в этот момент маленькая девочка кричит с таким отчаянием, с такой болью и ненавистью, что стекло трещит, лопается.
В голове мелькает едва уловимая, странная мысль, - 'Должен кончится воздух', - и он кончается мгновенно. Лия ещё пытается кричать и тщетно дёргается, чтобы освободить ноги и выбраться. Кислорода больше нет, она хватает ту смесь, что осталась, ртом, пытаясь выцедить кислород, но всё тщетно и боль разрывает её гортань и лёгкие.
Она умирает, погружаясь на самое дно.
Резким рывком Лия садится на кровати и хватает воздух суматошно, заполошно. Она пытается отдышаться и прийти в себя после кошмара. Всё чаще он окружает её со всех сторон, но, что бы она не делала, ей никак не удается выбраться из этой зеркальной клетки во сне.
Она дышит тяжело, и смотрит на мирно спящую Габи. Кажется, и в этот раз ей удалось сдержать своё тело в реальности от криков, и она не перебудила весь кампус. Впрочем, последний раз, когда ей этого не удалось был больше пяти лет назад, и с тех пор её самоконтроль не давал сбоев.
Лия переводит дыхание и откидывается назад, на подушки.
'Всего лишь сон', - повторяет она про себя, глаза в синий в ночной темноте, потолок, - 'да, это только сон. Всё было совсем не так'.
Ей
Если память ей не изменяет, Джина была в поисках очередного жениха, и лишь когда шрам уже начал срастаться этой неровной коркой, она заметила что с её младшей дочерью не всё в порядке.
'Точно, точно', - припоминает Лия, прикрыв глаза, - 'заметила, и рухнула в обморок. И после этого Джина заявила, что на нашу семью будут косо смотреть, если щёку не исправят. Она даже рвалась договориться обо всём с лучшими пластическими хирургами за рубежом'..
Тогда, помнится, она спрашивала у мамы почему так важно, чтобы другие не видели её увечья, но она услышала в ответ совсем не то, что стоило бы услышать пятилетней девочке из уст матери.
'Это случилось же тогда, да?', - спрашивает у самой себя Лия, вспоминая тот, страшный для неё год. Год, который изменил беззащитное, кроткое дитя, выпустив на свет родившееся чудовище. Ни сострадания, ни страха, ни сожаления, ни вины - в ней не осталось ничего. Да, точно, всё это не сгорело в том костре, но он был началом.
'Если кто-то посмеет исправлять моё лицо, то я верну эти шрамы не только себе, мамочка. Я сделаю такую красавицу из своей сестры, и тогда тебе никто не сможет сказать мамочке, что мой вид бросает тень на честь семьи Фрейзер', - тихо и ласково говорила она застывшей Джине, и впитывала её истерику, словно губка, наслаждаясь каждой разбитой вазой, каждым криком, обращённым в её сторону.
И всё же тогда она звала Джину иначе, а право называться 'мамочкой' она потеряла, когда решила опоить дочь снотворным, чтобы отвезти в больницу и воспользоваться правом родителя менять внешность по собственному усмотрению. Пятилетняя Лия не знала, почему их старая кухарка едва различимым шёпотом посоветовала ей не спать, не связала это с тем, что их ссору с матерью слышал весь дом, но послушно последовала данному совету - Ханна всегда была добра к ней и одаривала теплом больше, чем кто-либо.
В тот вечер глаза предательски закрывалась, но Лия делал всё, чтобы не уснуть - она ходила по комнате, уверенная, что стоя уснуть не сможет, она зажгла весь свет в комнате, и даже играла на фортепиано, но сон неумолимо шёл за неё по пятам. Момент, когда она вспомнила о том, что в больнице уснуть было трудно из-за боли истёрся из её памяти, но результат был налицо до сих пор.
Её шрам бугрится отвратительными полосами там, куда впивалась маленькие пальцы в едва начавшую срастаться корку, причиняя немыслимую боль, чтобы наркоз, подмешанный в любимый ею сок, не подействовал. В ту ночь не удалось уснуть никому, и Лия снова оказалась в больнице, повторяя лишь то, что держит данное ею слово. Джина оставила её в покое и больше не пыталась повторить ничего подобного, по всей видимости, испугавшись за Амелию.