Надрыв
Шрифт:
– Но ты наверняка что-то слышала, - уклончиво отвечает Энди, не сводя с неё пристального взгляда.
– Слышала, - соглашается Амелия, - например, что тебя перевели сюда из-за должности твоего отца. А ты, конечно, кое-что слышала и обо мне.
– Это правда, - их взгляды встречаются, и Энди отплачивает той же любезностью, - ты состоишь на учёте у психолога.
– Нет, не состою. Ты ненавидишь людей.
– Нет, но не люблю с ними общаться. Ты ненавидишь сестру.
Острое утверждение сжимает внутренности. Разве можно описать одним словом такие долгие и сложные взаимоотношения
– Я предпочла бы держаться как можно дальше от неё, - наконец, собирается с мыслями Амелия, - твоя мать умерла в лечебнице для душевнобольных.
– Лейкимия, - качает головой Андрэа и отвечает на неудобный, болезненный вопрос не менее колким, - твоя сестра сумасшедшая.
Амелия застывает на мгновенье, а после смеётся облегчённо:
– Не доказано. По крайней мере психиатрами. А давно ходит такая сплетня?
– она с любопытством смотрит на Энди.
– Сегодня, - бросает та, и, услышав колокольный перезвон, собирает вещи, и бросает напоследок, то, что приводит Амелию надолго в состояние ступора и она безбожно опаздывает на урок, проклиная всех, кто перемывает кости её семье, - так говорили о новенькой.
Габриэль.
Когда твоя жизнь - ад, неделя кажется вечностью, и теперь Габриэль есть доказательства. С первого учебного дня прошла всего семь дней, но Габи уверена, что это тянется годы. Годы издевательских подлых поступков, от которых она безуспешно пытается скрыться.
Казалось бы, у соседки по комнате не так много возможностей испортить твою жизнь, но, по всей видимости, Лия подошла к этому делу ответственно.
Загубленные электронные версии домашних заданий, в которых, непосредственно перед сдачей появлялись нецензурные слова, безнадёжно испорченные бумажные, и форма, в которой то оказывался перец, то её обнаруживали в ужасном состоянии, измятой или с плохо стирающимися пятнами, пропавшая обувь и не те учебники под той же обложкой - и это одна единственная неделя.
Ей бы уличить кузину, поймать её за руку, но нет - проделывается это с изяществом, и можно было бы решить, что это лишь случайность, но слишком часто для того, чтобы поверить в совпадения. А Лия ведёт себя как обычно - сочувствует, помогает и выжидательно смотрит, словно экспериментатор считывающий реакцию.
И всё это лишь детские, глупые шалости, пусть и выматывающе, но, в сущности, довольно безобидные. Вреда от них не много, но каждая последующая капельку жёстче предыдущей, продуманней - нет кнопок в обуви, но белые спортивные кроссовки уже никогда не вернут свой первоначальный цвет, навсегда сохраняя бледно-розовый отпечаток в структуре ткани, никаких угроз на зеркале, но, когда Габи выбирается из ванны она кричит от ужасающего лица японского демона, проступившего на запотевшем стекле.
Теперь же вот это...
Всю неделю Габриэль разыскивала информацию для своего эссе, она перечитала множество заметок и рецензий, стараясь отыскать наилучшее наполнение, чтобы реабилитироваться на уроках литературы, и Кейт помогала ей как могла, но Габи предпочитает работать в одиночку и не любит дублировать свои сочинения, поскольку это неизбежно
На выплёвымаемых принтером страницах то, что должно было сдано как её эссе, но вместо того текста, который она писала, Габриэль обнаруживает уже на второй странице какой-то порнографический рассказ, где главные действующие лица она сама, Габриэль Фейн, и их учитель литературы, мистер Уилльям Кастра.
– Зачем ты это делаешь?
– Габи спрашивает тихо, протягивая собранные листы сводной кузине.
Лия берёт его в руки, и, пролистнув к концу, с улыбкой полной удовлетворения, склоняет голову.
– Ты дочитала? Там хорошая развязка - он попадает в тюрьму, она теряет положение в обществе и идёт в проститутки, - Лия усмехается и откладывает листы.
– Впрочем, с таким лицом её и в проститутки не возьмут - уж слишком она посредственная. Разве что в посудомойки? Да, так, полагаю, будет лучше всего.
– Зачем? За что?!
– Габи кричит в отчаянье.
– Что я тебе сделала?!
Лицо Лии меняется. Прежнее выражение словно стекает с него, как вода, как маска, обнажая иное, скрытое в повседневной жизни.
Улыбка становится страшной по-настоящему, особенно сейчас, когда лучи утреннего солнца горят на травмированной стороне лица, отражаясь от алого комода так, что кожа, кажется, полыхает. В ней нет ничего весёлого или мягкого, или, упаси бог, доброго. В ней вообще ничего нет. Она выглядит противоестественно, словно змеиная кожа, сползшая в сезон линьки. Может быть когда-то в её улыбках и были чувства, но сейчас - нет, и оттого они выглядят особенно пугающе.
– Всё просто, милая сестрица, - в ответом взгляде гнездится чувство, которое знакомо габи, но она запрещает себе его вспоминать, - я хочу, чтобы ты перестала.
– Что перестала?
– Габи не понимает.
Лия уже не растягивает губы, искривляя лицо в устрашающем подобии благодушной улыбки, и Габи видит, по-настоящему видит то, что из себя представляет Лия Фрейзер на самом деле. В ней нет ничего человеческого: ни любви, ни понимания ни сострадания. Демон, шутки ради притворившийся подростком, житель Ада, выбравшийся на курорт. Габриэль не сомневается - Лия вернётся в свои родные пенаты, как и не сомневается в том, что её когтистая ладонь уже сомкнулась на её запястье, и ей самой придётся проследовать туда.
– Перестала улыбаться. Перестала радоваться, когда жизнь снова и снова проходится по тебе титановой битой, - голос Лии обманчиво мягок, нежен до тошноты. Она говорит с Габи так, как с неразумным ребёнком, но в её взгляде Габриэль внезапно узнает то, пугающее чувство.
'Это ты всё испортила!', - звенит детский голос в её голове, а пронзительный взгляд серых глаз наполнен яростью, болью, отчаяньем, смешавшимся в горячий коктель единого порыва, - 'Это ты виновата!'
Да, Габи знает, что отказывается признавать в чужих глазах. Знает, от чего бежит столь безуспешно.