Надрыв
Шрифт:
Эта мысль не приносит зависти или раздражения - уж лучше коротать вечер с книгой и приятным вином, салютуя бокалом собственному отражению в зеркале, старым семейным альбомом и без необходимости слушать пустую болтовню сестёр. Жажду всех заставить почувствовать собственные мучения и желание видеть, как прочие будут корчиться от того, что она вынесла с достоинством, хорошо воспитывать такими ночами. Да и ощупывать внутреннюю рану, которой никак не покрыться спасительной корочкой, не обрасти загрубевшей тканью, навсегда красеня воспалёнными краями тоже лучше в одиночестве и не при свете дня. Разве
Алый напиток скользит в опасной близости от бортиков бокала, который крутит Лия. Там, на самом дне вместо приятного цвета напитка плещется чужой смех над её уродством. Он всё так же остёр в её памяти, и Лия против забыть его - он её двигатель, вечный мотор, который напоминает каждый день о том, как сестричка решила позвать подружек в гости, а ведь тогда её щека не начала заживать. Говорят, что слова ранят острее ножа, но как в таком случае ранит радостный смех той, кто даже не представляет себе что такое настоящая боль?
"Заткнитесь", - с невероятной злостью думала Лия много лет назад, чувствуя себя так отвратительно, словно обезболивающее уже перестало действовать.
– "У вас нет никакого права веселиться, пока мне больно. Заткнитесь. Как же я хочу, чтобы вы замолчали. Чтобы поняли как мне больно. Как мне плохо. И испытали всё то же самое. Чтобы мы стали равны, в конце концов. Заткнитесь, или я за себя не ручаюсь"...
Мысль эхом звучащая в голове сотни раз, как заезженная пластинка на постоянном повторе подчиняла своей воле. Через некоторое время, когда смех и веселье не стихли, а боль стала невыносимой, чтобы отвлечься, она начала думать о том, как бы провернуть это - заставить сестру перестать веселиться.
Дать прочувствовать страх, боль, агонию.
Да, глупости вроде ранить и нанести увечья не приносили удовлетворения - разве это сравнится с отчаянием и страданиями, через которые довелось пройти самой Лие? Конечно нет!
Видеть Амелию такой же сломанной как она сама - вот настоящее блаженство. Заставить её шагнуть за черту благоразумия, которая отделяет их друг от друга и навсегда остаться на одной ступени.
"Если мне не дано больше беззаботно радоваться жизни, то и ты никогда не станешь, сестричка. Мы теперь связаны", - внезапно решила Лия и ухмылка легла на её губы так, словно всю свою сознательную жизнь она никогда не была невинной.
Где-то там, внутри с гулким грохотом захлопнулось что-то без ручки или скважины, без единого шва или продуха и без возможности вернуться, навсегда оставляя её ущербной, но вместе с тем в полной безопасности. Если нельзя выбраться, то никто не проберётся во внутрь, не нападёт на беззащитную спину, не потребует подставить свою щёку. Невозможно унизить того, чьи эмоции пропитаны смертельным ядом.
'Однажды я перестану существовать, оставляя вместо себя лишь отраву', - думает Лия, когда её взгляд падает на одно старое семейное фото - мать и тётя, стоят на пороге пансиона и показывают свои дипломы. Прежде, Лия всегда изучала Джину - женщина подарившая ей жизнь смотрелась на этом фото так, как если бы могла дать двум своим отпрыскам нормальное детство, и часто думала о том, когда её жизнь повернула в сторону.
Девушка
Дверь в комнату распахивается, впуская Габи. Кузина пахнет цветочными духами Амелии так, словно сама ими душилась, её золотистые волосы немного растрёпаны, губы, с крохотным пятнышком в уголке сжаты, а в её глазах стоит невиданное доселе чувство. Не жалости, нет, совсем другое, словно отличие орла от решки, хоть и являющейся той же монетой по сути. Лия настораживается по самым разным причинам, но альбом закрывает, откладывая в сторону.
Что-то не так. Так быть не должно. Лия Фрейзер не вызывает таких чувств у сводной - или родной, если её догадка подтвердится - кузины!
Габи молчит, Лия не торопит её, давая той самой решить с чего начать. Безмолвие затягивается на несколько минут, за которые Лия успела отложить книгу и вскинуть брови в напряжённом ожидании.
– Ты знаешь, - тихо начинает Габи, крутя свой мизинец меж большими и указательным пальцами, - я и подумать не могла, что начать этот разговор будет так трудно... Но я бы хотела, чтобы ты знала, что я тебя ни в чём не виню.
Простое предложение звучит как снятый с предохранителя пистолет. Лия склоняет голову и складывает руки на груди, не перебивая.
'Что же крутится в твоей красивой головке, милая,' - думает она, глядя на кузину.
– 'Ты решила, что неплохо было бы устроить исповедь в этот религиозный праздник, выбрав меня своим свидетелем? Напрасно.'
– Да, ты портишь мне жизнь, но теперь я знаю, что...
– Что?
– голос звенит насмешливым пониманием.
– О, кажется у тебя был разговор по душам с моей сестричкой. Вы обсуждали нашу маму, папу, или прелесть ночёвок под луной, м?
Пальцы скользят по виску, откидывая накрывшие шрам пряди. В полумраке сочувствие выглядит не менее отвратительно, чем в любое другое время суток, но становится глубже, принимая оскорбительный оттенок жалости, а жалость неприемлема.
– Точно, уверена, что так оно и есть. И теперь, ты решила, ты раскроешь мне свои объятия и я кинусь в них, ища спасения и утешения?
– Лия глумится, просто потому что это и в самом деле нелепо. Эта глупышка думает, если ей приоткрылась часть истории, то она может сострадать.
– Не побоюсь тебя разочаровать, милая, но я делаю это с тобой просто потому, что меня это забавляет. Не надо выдумывать глупостей.
Габи вскидывает подбородок и впервые встречает подобный взгляд Лии, не опуская глаз, отходя или отворачиваясь. Что-то точно изменилось - вызов от того, кто всегда прячется. Неужели в её маленькой кузине появился стержень, желание дать отпор? Или это пустое, мимолётное влияние проклятого дома и задушевных разговоров, которое испарится с рассветом?