Надрыв
Шрифт:
В пальцах дрожит пустая нить, и она смотрит на неё удивлённо несколько секунд прежде, чем соображает что произошло, и опускается на колени, принимаясь собирать мелкие, тускло поблескивающие стекляшки по полу. Габи, бормочет "О, Боже, извини, прости, мне очень жаль" на повторе в разном порядке и тоже опускается на колени, помогая.
Голос предательски дрожит, но, кузина, кажется, этого не замечает, когда Амелия успокаивает её:
– Ничего, их собирали больше десяти лет назад, за это время и самая прочная нить давным-давно бы истлела.
–
– Габи изумляется, не замечая фальши в её голосе.
– Невероятный срок. И ты их носишь?
– Временами носила, - уклончиво отвечает Амелия, стараясь изо всех сил удержаться от рвущегося наружу крика.
– Они были дороги мне как память о человеке, с которым мы их собирали.
В воспоминания рвётся запах сирени из широко распахнутого окна, тепло пригревающего солнца, и неуверенный взгляд тёмно-зелёных глаз.
'Ты больше не обижаешься на меня?'
'Нет.'
Несмелая улыбка на пухлых губах кажется ей сейчас выдумкой собственного воображения, словно её и не существовало никогда.
Вдвоём они стараются отыскать каждую, но бусин меньше на полу не становится. Из дверного проёма раздаётся недовольное:
– Велели бы лучше уборщице здесь пропылесосить, а не маялись этими глупостями. Всё равно их выкидывать.
Амелия быстро разворачивается и видит прислонившуюся к дверному косяку Лию, как всегда равнодушную к происходящему.
– Это не твоё дело, - грубо отзывается она, и сестра уходит, безучастно пожав плечами.
– Прости меня ещё раз, - говорит виновато Габи.
– Мне очень, очень жаль.
Молча они продолжают собирать остатки бус, сосредотачиваясь на этом. Когда каждая из бусин оказывается в ладони, Амелия бережно ссыпает их в бумажный кулёк и убирает в шкаф.
– Это ничего, - говорит она с тихим вздохом, - рано или поздно это бы всё равно произошло.
– Можно узнать, почему для тебя тот человек был так важен?
– тихо спрашивает Габи, проследив глазами последний путь бусин, и глядя на самую крупную, напоминающую кошачий глаз в руках Амелии.
– Дело не в том, почему он был важен. Просто... это невосполнимо.
– камень приятно катается в пальцах, как и сотни раз до этого, но, в конечном счёте, и он отправляется в кулёк.
– Всё и вправду в порядке. Думаю, я сумею их починить, и они прослужат куда дольше.
– Почему?
– осторожно интересуется Габи.
– Почему невосполнимо?
– Он умер, - отзывается Амелия растерянно и улыбается снова, понимающе.
Это, совсем не успокаивает Габи, и с этих пор она сидит на самом краешке кресла, и Амелия буквально чувствует её нервозность до тех самых пор, пока Габи не уходит к себе. Не проходит и четверти часа, как дверь в её комнату снова приоткрывается без тени скрипа,
– Умер, значит?
– Лия хмыкает снова, беззвучно появляясь в дверном проёме, и прикрывает за собой дверь.
– А ты большой мастак в выдумках, да, сестрица? Умеешь сказать так, чтобы отбить желание к дальнейшим
Злой взгляд на усмехающуюся сестру не действует никак - её глаза остаются холодными и безучастными.
– А ты в подслушивании, - парирует Амелия и требует,не сводя колючего взгляда с Лии, - убирайся.
Подчиниться не задавая вопросов второй раз за день не в духе сестры, но она непредсказуема, и сегодня, кажется, для разнообразия, Лия подчиняется, только останавливается в дверях и бросает иронично:
– Лучше бы тогда сказала, что сама его убила, это было бы и трагичнее. И правдивее.
Дверь захлопывается, оставляя Амелию наедине с собой.
Тревога не отпускает и спустя несколько часов, когда Амелия сидит в библиотеке вместе с кузиной. последний разговор с сестрой оставляет неприятное послевкусие, заставляющее напрячься сильнее, в ожидании следующего подвоха. Одни и и те же вопросы крутятся в голове словно плохая, заезженная пластинка. Почему Лия позволила ей стать уязвимой? Кто из них поплатится за то, что они сдружились?
Что она сделает теперь?
Читать невозможно, и Амелия ловит себя на том, что смотрит в одну страницу уже несколько минут, не в силах понять ни единой строчки. Взгляд соскальзывает с листа, выпадая из реальности, и в мессиве букв Амелия видит лишь сестру, безошибочно попавшую столовым ножом между её расставленных пальцев, когда она завела речь о том, как подружилась с милой девочкой. Этот взгляд - такой же как сегодня, и дрожь ужаса сотрясает тело, словно не прошло больше года с того момента.
Ей давно следовало привыкнуть к выходкам сестры, но она не может, ведь Лия каждый раз открывает ей новые стороны собственного безумия. Наверное, не будь Амелия виновата в этом надломе сестры, за эти годы она смогла бы противостоять ей, справится.
Мысли прерываются неожиданным заявлением Габриэль:
– Знаешь, я думаю, я хочу доверить тебе одну тайну.
– её голос звучит тихо, но очень чётко.
Амелия молчит, прикрыв книгу. Стоит ли предостеречь кузину от откровений? Прервать, и заставить обдумать подоное решение ещё раз? Или же дать высказаться, чтобы упорядочить мысль в своей голове? Молчание всегда расценивают как согласие, и Габи продолжает уверенней.
– Я думаю, что я влюбилась.
Удержать сочувствие нельзя - первая любовь процесс всегда болезненный, даже если у тебя нет сестры-психопатки, которая поизмывается над твоей несчастной любовью, и разрушит любую, даже самую призрачную надежду на счастье, повергая тебя в пучины депрессии. Влюбиться в свои шестнадцать должно быть логичнее, чем в двенадцать, но Габриэль едва ли от этого легче.
– Я не уверена в этом, потому что не могу себе представить на что должно быть похоже то самое чувство, которое приходит ниоткуда и оставляет тебя ошеломлённым, корящим как от удара молнии и, вместе с тем, разрушаемым... Со мной такое впервые, - голос кузины срывается, и она замолкает.