Наместник
Шрифт:
Пожалуй, теперь стоит более плотно заняться Топляком. К тому же моя команда уже, наверняка, накопала достаточно сведений. Поимка беглеца добавит мне веса в глазах князя, да и собственную самооценку повысит. А затем уже можно и к княгине свататься! Всё по плану. Шаг за шагом…
Когда до посольства осталась пара минут езды, я устроил по «внутренней связи» перекличку, выясняя кто где находится. И предложил собраться на небольшое рабочее совещание.
«Наверное, лучше пока отложить, — произнёс голос Самойлова у меня в голове. — К тебе человек приехал из Благовещенска.»
Чёрт! Совсем вылетело
Через две-три минуты я понял, что следователь был прав — ситуация явно не располагала к проведению совещания. Такого наставника я не ждал. Ну, княже! Ну, удружил!
— Как долетели, Ирина Олеговна?
Мать моего двойника стояла напротив меня с неподвижным лицом Снежной королевы. Женщина, в теле сына которой я, пусть и не по своей воле, оказался. Всё бы ничего, но она входила в узкий круг людей знавших о подмене.
Месяц назад разговор с ней — по сути настоящее знакомство со здешней моей матерью — чуть не окончилось для меня выцарапанными глазами. Чем руководствовался Поярков, раскрывая ей правду, я не могу понять до сих пор! Можно же было просто скрыть от неё прискорбный факт предательства её сына, а мне сократить общение с Ириной Олеговной до необходимого минимума. Зачем было рассказывать этой фурии всё? Да ещё в моём присутствии!
К чести её надо сказать, что выцарапать мои глаза она попыталась только один раз — в начале беседы. После чего старалась держать себя в руках и только смотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Железная леди она там или нет, а сына своего она любила, как и всякая мать. Даже понимая рассудком, что её Игорёша оказался той ещё тварью. Но кто из матерей будет слушать рассудок, когда им сообщают, что их кровинушка сослана навсегда в иной мир?
Спустя несколько дней после первого разговора, мы с ней встретились ещё раз, и она поразила меня случившейся с ней переменой. Ни ненависти, ни желания убить. Спокойная пожилая аристократка, для которой арктический холод являлся родной средой обитания. Тогда она даже удостоила меня кивком, а Поярков сказал, что для Ирины интересы рода всегда стояли на первом месте. А больше с «мамой» я не общался.
И вот она здесь. Во плоти! Проглотившая палку женщина, которая — не будем себя обманывать интересами рода! — ничего так в жизни не хочет, как моей смерти. И которую князь отправил меня обучать. Просто космос! Да как такое вообще может быть? Кстати, если я пророк, а она приехала меня учить, то выходит, что она?..
— Спасибо, хорошо, — ровным тоном откликнулась Ирина Олеговна. — И уже вполне сносно устроилась, благодарю. Давай перейдём сразу к делу. Я займу около часа твоего времени, после чего ты сможешь заняться своими задачами.
— Как скажите, — дурак я с ней спорить, что ли?
«Глеб, мне понадобится около часа, — послал я сообщение Самойлову. — Пока собирайтесь, я скоро буду.»
«Понял тебя.»
«Во избежание недоразумений должна сказать, что я тоже закапала датские капли,» — следом за следователем в голове прозвучал голос «матери». По прежнему стоящей напротив меня и рассматривающей меня с интересом натуралиста.
Да, блин! Чёрт!
— Пройдёмте в библиотеку, — вслух произнёс я.
Следующий час стал для меня настоящей пыткой. И дело даже не в вопросах, которые мне задавала Ирина Олеговна, хотя они и были весьма заковыристыми и каверзными. Дело было в моём эмоциональном состоянии. Я никак не мог отделаться от мысли, что сидящая напротив меня женщина с безупречными манерами и спокойным лицом, ненавидит меня всем сердцем. Подспудно ожидая каких-то проявлений этого чувства, я сидел словно на иголках. Накручивал себя, словно первокурсник перед экзаменом.
А она вела себя как врач, принимающий пациента. Спокойный, профессиональный, чуточку отстраненный. Такой может произносить табуированные в приличном обществе слова, и они даже не кажутся таковыми.
Ирину Олеговну интересовали мои видения. В деталях. Она безжалостно заставляла меня вспоминать как и когда они случались, что им предшествовало, в каком я был настроении перед их появлением, и сколько было времени, с точностью до минуты, когда они случались. Она спрашивала о моих эмоциональных и физических реакциях, включая даже не было ли у меня эрекции во время проявления дара?
Я отвечал. Честно и откровенно. Так уж карта легла, и мне придётся сотрудничать с этой женщиной. Она — мой наставник, а значит может научит, должна научить! как мне с этим всем справляться. Прочитав аналитичку Алмаза, я уже знал, что дар пророческий является ответвлением дара царского. А ещё я понимал, что развивая его, я навсегда закрываю для себя боевые аспекты королевской крови. Другими словами, Шестой казни мне не видать. Это, к слову, не огорчало меня совершенно — я никогда не был в восторге от даже возможного применения оружия массового поражения. Да и для политика, коим я собирался стать, видения были полезнее Хлябей.
Под конец допроса я решился и сам задать вопрос.
— А вы сами обладательница пророческого дара?
Просто очень было интересно! Если она пифия, то почему этот факт прошёл мимо меня? Это же такая фигура в политических шахматах, нет-нет, да и упомянули бы её. Да и жила «мама» замкнуто, у князя появлялась редко, да и то по семейным делам, а никак не по рабочим.
— Это не твоё дело! — чеканя каждое слова произнесла Ирина Олеговна. Кажется, на миг она утратила контроль над собой — на меня глянула настоящая ведьма! Тут же, впрочем, вернувшая на лицо маску безразличия и добавившая спокойным голосом. — На сегодня мы закончили. Первое занятие завтра в шесть утра. Можешь быть свободен.
Отпустила меня, будто слугу! Хотя она ведь и считала меня «безродным» пришельцем, занявшим тело её сына. Но я не стал показывать гонор и просто по-тихому смылся. С облегчением вздохнул только когда оказался в кабинете Снегирёва с уже собравшейся там командой. И первым делом вывалил своё раздражение на окружающих.
— Кому пришло в голову выдать Ирине Олеговне датские капли?
— Но она потребовала! — с покаянным видом привстал денщик. — Что мне было делать, боярин?
— Позвонить и спросить у меня! — рявкнул я, понимая абсолютную несправедливость своих слов в тот же миг, что произнес их. Как мог Василий перечить госпоже Антошиной, если я сам этого сделать не могу?