Наследник
Шрифт:
себе и крепко поцеловала в губы.
Воздушная тревога продолжалась до рассвета.
* * *
На другой день Виктор и Гурген тайком от родителей написали заявления в райвоенкомат с
просьбой призвать их досрочно в Красную Армию.
* * *
Во время очередного приезда отца в Пушкино, Виктор сказал ему:
— Не могу я больше сидеть сложа руки, понимаешь, не могу! Стыдно! Пока в армию не берут,
устрой на завод. Не хуже других буду.
Его
— Ребенок абсолютно прав. Ты же видишь, он не находит себе места. И я его могу понять. Если
бы я не шила для фронта белье, я бы тоже сходила сума.
На этот раз Виктор постарался пропустить мимо ушей обидное слово «ребенок». Не время было
сейчас спорить с матерью о формулировках. Сейчас она была его союзником.
— Хорошо, маркиз, — сказал Георгий Николаевич, бреясь на террасе у зеркала, — подумаем, куда
тебя определить.
— Что это значит — маркиз?! — настороженно переспросила Анна Семеновна. — Почему ты так
его называешь? Ты что, намекаешь на то, что я воспитала его белоручкой?
— Как?! Разве ты не знаешь? — не унимался Георгий Николаевич, намыливая подбородок. —
Виктор вспыхнул:
— Кончай, отец. Ну что ты в самом деле...
Анна Семеновна недовольно передернула плечами:
— Не понимаю, о чем ты... Ребенок совсем не хуже других. И мне за него... не стыдно... Да, да! Не
стыдно! А если это... плоская шутка... то, право же, она не к месту. . Георгий Николаевич отложил
бритву, обтер лицо полотенцем, улыбнулся:
— Ну, ладно, ладно. Уж больно ты, мать, стала суровой. Не грех ведь и пошутить иногда. А то
совсем закисли.
И он пошел умываться. Прощаясь, он, целуя жену, сказал:
— Ты, брат, расскажи матери, кто тебя в маркизы-то произвел, а то она и вправду на меня
обидится. А виноват-то не я, а Хала?!
— Кто?! — сделала большие глаза Анна Семеновна.
— Какая еще Хала?!
Но Георгий Николаевич, посмеиваясь, уже спускался с террасы к ожидавшей его "эмке".
* * *
Виктор Дружинин был принят на завод в инструментальный цех учеником слесаря-лекальщика.
Завод работал круглые сутки. Ушедших в ополчение кадровых рабочих заменили их жены и
допризывные ребята.
Виктора подвели к старому рабочему в спецовке, похожей на толстовскую блузу. На самом кончике
его мягкого бугристого носа каким-то чудом держались очки в металлической оправе с треснутым
правым стеклышком. Это был знаменитый мастер лекального дела, которого на заводе все
уважительно звали Андреичем. Он поверх очков внимательно оглядел Виктора с головы до ног.
"Оглядывает, как цыган лошадь,
— Знаю, знаю, — скороговоркой проговорил старый мастер, — наслышан. Сынок нашего
директора?
— Не сынок, а сын! — отрезал Виктор.
— Ишь ты! — удивился мастер. — А какая разница? — Сами знаете, — прищурил глаза Виктор.
Старый мастер хохотнул, поправил очки: — Это ты верно говоришь. Знаю. Ну пошли, коли так. — Он
подвел Виктора к индивидуальному шкафчику и достал оттуда куртку-спецовку.
— Возьми-ка, примерь. Это куртка Петра Исаева, он в ополчение ушел. — Наблюдая, как Виктор
ее надевает, сказал: — Почти по плечу, бери себе. — Потом показал рукой на высокий табурет у
обитого жестью стола: — А это теперь твое законное рабочее место. Садись и вникай, буду тебя
ремеслу обучать.
Так Виктор Дружинин стал учеником старого лекальщика Андреича. Виктор внимательно слушал
его слова, наблюдал за его умелыми руками, учился читать чертежи. Поначалу не все у него
получалось, но он трудился со старанием и даже удостаивался иногда скупой похвалы Андреича.
Однажды старый мастер сказал:
— Я твоего родителя давно знаю. Сначала он у нас сменным мастером был, потом начальником
механического цеха назначили, потом директором, а потом... и сам знаешь..., а теперь вот опять во
главе... Он мужик крепкий...
— Отец Вас тоже уважает, говорит, что Вы в своем деле профессор.
Андреич хмыкнул, довольный:
— Ладно, поживем-увидим.
И он заговорил скороговоркой, словно слагал раешник:
— Немец нас никогда не осилит. Ведь наша страна какая? Нет нам ни конца, ни края. А людей у
нас, как народа. Посчитай-ка у проходной завода...
* * *
Любил Виктор Дружинин работать в ночную смену. Ночная смена казалась ему особенно
ответственной. Приятно было сознавать, что москвичи спят дома, а он трудится, он на посту. Значит,
он нужен фронту, нужен даже больше, чем кто-то другой.
Однажды, когда ожесточенные бои шли уже на дальних подступах к столице и воздушные тревоги
сменяли одну другую, Виктор задал Андреичу вопрос, который мучил его с первого дня войны:
— Не могу я понять, куда же делась эта самая пролетарская солидарность? Как же солдаты
Гитлера, сами рабочие и крестьяне, пошли на нас войной? Где же их солидарность?
Андреич долго молчал, поправлял очки, хмыкал носом, потом сказал:
— Я помню, как германцы с нами братались в первую мировую. Было такое дело. Что верно, то