Навсегда

Ролич Татьяна Викторовна

— Ты изменился, — и она отвела глаза в сторону. Она вспомнила, как они поднимались по скрипучей лестнице, вспомнила свою робость перед тем, что случилось потом, вспомнила, как он отвернулся, дерзко и независимо, дав понять, что это все, и ей опять, как и раньше, стало не по себе. Она поборола эти настроения и обратилась к Федору, который, казалось, был занят своими мыслями.

— А ты женат? — Она повернула голову в его сторону и наблюдала.

— Да, женат, — как-то неуверенно ответил Федор и вспомнил их давний разговор, и не мог понять, что опять его потянуло придумывать и скрывать правду. Он не понимал, что так он на всякий случай оставляет за собой свободу перед Верой.

Вера

поняла, что не получается серьезного разговора. Она не знала, что сломать когда-то установившиеся отношения мало кому удается, и обычно от невозможности понять другого все разговаривают так, как у них в данный момент получается, ведут себя так, как удобно, и редко бывает, что тон разговора совпадает с ожидаемым собеседником и пестрит всякими оговорками, вопросами, замечаниями типа “я не то хочу сказать”, — и счастье, когда люди понимают друг друга с полуслова. Вся жизнь уходит, чтобы объясняться этими полусловами, а сейчас Вера, сидя рядом с некогда любимым человеком, испытывала ощущения на сцене актера, которого не воспринимает зал: реплики уходят, а назад ничего не возвращается.

Федор подосадовал на самого себя за первые минуты эйфории и вступил в ту игру, которая у них получилась в то далекое время. Он не понимал Веру и не чувствовал ее, как и тогда, и это называлось просто и ясно: “Не любит”.

Не склонный от природы к усложнениям, он робел перед этой женщиной из прошлого, он стеснялся своего примитивного прошлого, но в этой ситуации с Верой ничего не изменилось, и оказалось, что женщина из прошлого, серьезно к нему относившаяся, любившая его, и сейчас ему не подходит. Он не мог о ней думать как о женщине привлекательной, манящей, способной доставить ему радость. Вера подразумевала серьезные отношения, а на них Федора не хватало.

Когда Вера догадалась об этих его мыслях, она сказала:

— Я вижу, ты сегодня устал. Давай увидимся в другой раз, — и она вышла из машины. Федор ничего ей не сказал.

Когда Вера вышла из машины, она разрыдалась, как тогда, в их первое знакомство. Она почувствовала, что на старые места не возвращаются, что нет надежды на возможность их отношений, а когда представила себе, если бы Федор вдруг… — ей стало ясно, что жизнь ее будет всегда такой, какая она сложилась однажды. Она не обманывала себя, что все в прошлом, — оно действительно принадлежало только ей, и она понимала сейчас, что любила не конкретного человека, которого не знала, а любила мечту о возможном счастье, которое она встретила когда-то и потеряла Навсегда.

6

Не думая ни о чем, Федор ехал, и только какое-то непонятное чувство досады не покидало его. Веру он сразу забыл и даже не расстроился, что не спросил про дочь. Все вместе: Вера, дочь, прошлое — было уже прочно в его другой жизни.

И неожиданно для самого себя он почувствовал непреодолимую тоску по своей собственной прошлой жизни, когда вся она была впереди, когда было много непонятного и таинственного в ней; и теперешняя его жизнь представилась ему из его прошлого какой-то ненастоящей, и это чувство, возникшее в нем спонтанно, укреплялось, переходя в уверенность, что наступает момент, когда опять нужно что-то менять.

Когда он вернулся в привычную обстановку своего дома, где проходила его жизнь до отъезда за границу, все прошлые настроения, казалось, вернулись к нему. Главным в них было его собственное представление о себе как о человеке свободном, и он попытался понять, когда же он начал терять свободу.

Он вспоминал свои прежние отношения с людьми — это было в то далекое время его сближения с Викторией, когда он своими действиями непроизвольно убрал из своей жизни Шуру, ему мешавшую. Он ужаснулся тому открывшемуся знанию,

что все люди связаны прочными нитями, которые даже смерть, это реально действующее лицо, вмешивающееся непроизвольно в отношения людей, не может разорвать. Он осознал, что Шура была тогда тормозом, и он непроизвольно обрекал ее на отчаяние, которое она решила прервать. И тот образ женщины любящей, но не соответствующей его далеко идущим амбициям во всей реальности всплыл из памяти как укор его жизни.

Странная вещь происходила сейчас с ним — он не чувствовал себя в реальном мире, а из памяти всполохами появлялись образы, и все они ему казались знакомыми, но он никого не узнавал, и странное ощущение своего пребывания среди них каким-то ужасом наполнило его. Он проснулся со смутным предчувствием чего-то нехорошего. Рука его непроизвольно потянулась к телефонной трубке, которая звонила.

— Але, — сказал Федор, но на другом конце молчали. Он повесил трубку и сразу начал разбирать свою постоянную спутницу — сумку с надписью “Adidas”. Была ли это та самая сумка, с которой он ехал на юг, где встретил Веру? Скорее всего — нет, но надпись была та же.

“Сплошные совпадения”, — подумал про себя Федор и неожиданно в карманчике обнаружил металлический брелок с надписью “ХВ”. И ему в голову пришла странная мысль: он решил съездить на кладбище. “К Шуре”, — сказал он про себя и почувствовал легкость от того, что вспомнил свою жизнь с ней, жизнь простую, нехитрую и такую счастливую. Он надел строгий костюм и вызвал такси.

Машина ждала его у подъезда. Это была новая иномарка черного цвета, ярко блестевшая на свету. Федор открыл дверцу и, устроившись на переднем сиденье, погрузился в свои мысли о жизни с Шурой. Он не задавал себе вопросов, почему именно сейчас он думает о ней, но что-то очень прочно его связывало с этой женщиной, так случайно в его жизнь вошедшей и так неожиданно из нее ушедшей в вечность. Шура оживала в памяти Федора и, казалось, помогала ему сейчас разбираться в сложной ситуации, в которой он сейчас находился.

Вот и кладбище. Около церкви останавливаются люди, крестятся и исчезают в проеме двери, из-за которой слышно пение церковного хора. Федор подошел к входу, перекрестился, поклонился и вошел. Священник держал в руке книгу и что-то протяжно густым басом нараспев читал, и в конце каждой фразы поворачивался к алтарю, кланялся, и потом возвращался к своему занятию. Лицо его правильной формы выражало спокойствие, и, глядя на него, Федору показалось, что этот человек не знает, что такое горе и несчастье, и идет он по жизни не мучаясь, как другие, потому что однажды он отказался от всего мирского и ушел в другую жизнь, ближе к Богу, и этим снискал себе благодать Божию; и Федор вспомнил лицо Шуры, этот мир покинувшей рано, и понял, что Там она обрела спокойствие, в этом вечном сне, и тогда Федор понял, что все то ужасное, что было в жизни Шуры до встречи с ним, она хотела искупить праведной жизнью с ним — он знал, что в последнее время она ходила в церковь и приходила оттуда умиротворенная, и улыбка счастья играла на ее лице, изнутри светившимся каким-то другим, неземным светом.

Могила Шуры была в конце кладбища, прямо у ограды. Крест из черного мрамора и скромная надпись, низкая ограда и скамейка. Федор смотрел на могилу и чувствовал какое-то успокоение. Он догадывался, что всего в жизни понять нельзя, как нельзя избежать ошибок, оттого что опыт каждого не универсален. И он вспомнил Викторию, которая была полной противоположностью Шуре, а он здесь, у могилы Шуры, самой легкомысленной женщины из всех, с которыми был знаком. “Раскаяться, — подумал Федор, — я пришел раскаяться перед ней. Я был виноват и хочу получить прощение”. С этими мыслями он вернулся домой.