Не отпускай меня...
Шрифт:
Из-за кольца, что ли, он так злится?
Около пяти, когда жара спала, Алексей предложил Надежде Ивановне вывести ее во двор.
— Пойдем, мам, на улицу, посидишь хоть на солнышке, косточки погреешь. А то из дома не выходишь совсем.
Она обрадовалась. Стала подниматься с кресла и опрокинула коробку с швейными принадлежностями. Разноцветные катушки с нитками, булавки, пуговицы рассыпались по всему полу.
— Ой, беда, какая же я неловкая, — сокрушалась она.
— Ничего страшного, я всё уберу, — зашла я в большую комнату.
Он
Когда они ушли, я собрала всё с пола, сложила обратно в коробку и открыла нижний шкафчик под сервантом, где, как мне помнилось, хранился швейный набор. В этом же шкафчике обнаружилось еще много всего. Стопки оплаченных квитанций, стянутые резинкой, старые календарики, ручки, карандаши, исписанные тетради, значки и коробка, из-под обуви. Я на время ее достала, чтобы не мешалась. Убрала швейный набор и всё остальное разложила аккуратно, но коробка вдруг выпала у меня из рук и раскрылась. Из нее веером выпали письма.
Я присела на пол, стала их складывать, но случайно зацепилась взглядом за верхние строчки одного из писем.
«Мама, не грусти, до дембеля осталось совсем мало. Скоро увидимся. Я тоже очень соскучился по тебе. А Любке скажи, что я на нее давно не злюсь, но между нами всё кончено. Прошло уже всё. Так что пусть зря меня не ждет. К тому же я встретил другую...».
— Ты что тут делаешь? — раздалось совсем рядом.
Я вздрогнула. Господи, нет! Но это был Алексей. Он стоял прямо за спиной и прекрасно всё видел.
Полыхая от стыда, я торопливо сложила письмо и убрала его вместе с другими в коробку. А затем поднялась с пола ни жива ни мертва.
— Я случайно... Я убирала...
— Читать чужие письма у тебя называется убирала? — он меня буквально сжигал взглядом.
— Я правда не хотела. Коробка выпала, раскрылась, и я случайно... Прости, пожалуйста.
Наверное, никогда в жизни я не хотела настолько сильно провалиться сквозь землю, как в этот момент. Лицо, шею, уши жгло огнем. Какой стыд!
Он злился. Гораздо сильнее, чем из-за кольца. Я это прямо нутром чувствовала. Смотрел на меня, крепко сжав челюсти. И глаза его сейчас казались совершенно черными. Опасно черными. Как два пистолетных дула. А я на мушке.
Не знаю, что он хотел сказать сразу, явно что-то малоприятное, однако сдержался. Выдохнув шумно, он произнес:
— Давай кое-что проясним. Я благодарен тебе за мать. За то, что ты для нее сделала. Я это ценю. Поэтому ты можешь жить здесь столько, сколько нужно. Но в мою жизнь не лезь. Я тебя не трогаю, а ты не суй нос в мои дела, поняла? При матери делаем вид, пока я не придумаю, как твою басню разрулить.
Он забрал у меня коробку с письмами и сунул ее в верхний шкаф стенки. Потом взял с кресла платок Надежды Ивановны и вышел из дома.
К вечеру растопили баню. Первыми, в самый жар, пошли Алексей с Николаем. Спустя час оба сидели на крыльце, распаренные докрасна, и потихоньку остывали. А
Баня у них была маленькая, совсем не такая, какую себе отгрохал Кирсанов. В ней был тесный предбанник, где мы обе разделись, и сама парилка. Тоже довольно тесная.
Я помогла Надежде Ивановне устроиться на полке.
— Зоенька, поддай немножко жару, — попросила она.
Я плеснула воды. Угли сразу зашипели, и повалил пар. Стало совсем жарко. Сам воздух был настолько горячим, что, казалось, обжигал дыхательные пути. Я взяла веник, смочила и прошлась по спине Надежды Ивановны раз-другой. А потом у меня закружилась голова. Я старалась дышать глубже, но в глазах стремительно темнело, а бревенчатые стены стали крениться то вправо, то влево.
— Что-то мне нехорошо, — то ли сказала я, то ли хотела сказать. А потом стало совсем темно. В последний момент я услышала словно из глубины крик Надежды Ивановны, но вскоре и он стих...
35
Я как будто вынырнула из глубокого омута. Но голову давило и распирало, словно ее под завязку забили чем-то густым и вязким как глина. Веки были такие тяжелые, что разомкнуть не сразу удалось. Тело же казалось тряпичным и совсем не слушалось. А на лбу лежало что-то прохладное и влажное, полотенце, наверное.
Где-то звучали приглушенные голоса. Я их опознала. Женский встревоженный Надежды Ивановны, другой мужской Алексея.
Первая возникшая мысль, вялая и неповоротливая: что происходит? Я сплю? Почему так мутит?
Постепенно у меня в голове немного прояснилось. Я вспомнила, как мы парились с Надеждой Ивановной, как затем мне резко стало плохо. Вспомнила, как она кричала, звала Лёшу. А дальше я будто провалилась в черную яму. Однако смутно помнила, даже не помнила, а ощущала словно в полусне, что меня несли на руках. Он, выходит, нес. Ну, конечно, кто же еще? И положил сюда, на кровать.
А потом я вдруг осознала, что лежу совершенно голая. И вот в таком виде он меня нес? Видел меня всю?
Господи, нет! Только не это!
Вся кровь, что есть, шквалом ударила в голову, гулко заколотилась в висках и в ушах, разрывая барабанные перепонки. Безмолвный крик застрял в горле, и ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни простонать. Казалось, температура вмиг стала запредельной так, что всё тело залихорадило.
Лицо полыхало огнем, жгло веки, шею и даже грудь. Как будто по венам у меня текла не кровь, а раскаленная лава.
Натянув одеяло до подбородка, я от отчаяния кусала губы в кровь. И опять подкатывала тошнота. Он видел меня голой! Он меня такой держал в руках! Господи, какой позор! Какой нестерпимый стыд! Я же не смогу теперь показаться ему на глаза. Я вообще не смогу здесь находиться. Лучше умереть. Как только все уснут, я сбегу! Ни дня тут больше не останусь. Все равно куда, лишь бы подальше. Плевать, что денег нет, на билет уж наскребу, а там что-нибудь придумаю. А Надежде Ивановне потом напишу письмо, извинюсь...