Нелюдь
Шрифт:
«В каждом Бездушном живет частичка Двуликого. У тех, кто только-только встал на путь служения Богу-Отступнику, она маленькая, чуть больше пшеничного зернышка. Бездушные, прошедшие половину Пути, несут в себе частичку с кулак ребенка. А самые сильные и преданные превращаются в один большой сосуд под божественную сущность. И… иногда принимают в себя своего Хозяина.
Понять, что в Бездушного вселился Бог-Отступник, несложно: в такие моменты у него стекленеет взгляд, движения приобретают божественную мощь и
— В бездну невыносимых мук… — повторила я, стуча зубами. Вслух. Чтобы хоть как-то заглушить доносящиеся до меня истошные крики.
Не помогло — чтобы не слышать такие крики, надо было родиться глухой. Или умереть!
«Справиться с Бездушным, ставшим вместилищем Двуликого, может только Вседержитель. А любого другого он ввергнет в Бездну Небытия. Или „одарит“ Посмертным Проклятием. Поэтому, увидев сие непотребство, бегите изо всех сил. И не оглядывайтесь…»
«Бежать? Куда?» — угрюмо подумала я, открыла глаза, чтобы оглядеться, наткнулась взглядом на жуткую мешанину из изувеченных тел, бьющихся в агонии в огромной луже из их собственной крови, и сразу же зажмурилась. А через несколько мгновений чуть не оглохла от наступившей тишины.
— Все… Можно ехать… — мертвым голосом произнес Кром. И я вдруг поняла, что боюсь. До смерти боюсь увидеть взгляд Бога-Отступника. Поэтому сидела, не шевелясь, до тех пор, пока не заскрипело седло кобылки Крома. А потом легонько сжала бока своей. Надеясь, что она догадается последовать за лошадью Бездушного.
Догадалась. И довезла меня сначала до Северных ворот Меллора, а потом и до Найты.
Журчание речушки подействовало на меня успокаивающе, и через какое-то время я, наконец, решилась открыть глаза.
Лучше бы я этого не делала: мой взгляд сразу же наткнулся на Меченого, стоящего по колено в воде. И прикипел к огромному шраму от ожога, некогда превратившего его спину в одну сплошную рану.
«Бедняга…» — невольно подумала я. А потом ужаснулась, сообразив, что сочувствую слуге Двуликого!
Я тут же осенила себя знаком животворящего круга, прошептала «спаси и сохрани» и… задумчиво склонила голову к плечу:
«Умение сочувствовать — это дар Вседержителя, одна из способностей, отличающих Истинно Верующего от слуг Двуликого. Если вы способны сочувствовать другому, значит, Бог-Отец — с вами…»
«Со мной? Даже сейчас?» — мысленно спросила себя я, потом поняла, что эта мысль — знак божий, и с благодарностью посмотрела на небо.
Небо не ответило. Но мне этого уже и не требовалось, так как в моей душе затеплился огонек надежды. Надежды на то, что через пару часов я, наконец, доберусь до замка графа Грасса и получу ожидаемую помощь…
… Помощь?! Увидев высоченные стены замка Рендалл, Меченый осадил кобылку и… торопливо развернул ее мордой к Меллору!!!
У меня перехватило дыхание — до замка, а, значит, и до моего спасения, оставалось чуть больше перестрела, а он…
Увидев выражение моего лица, Кром пожал плечами и показал рукой за спину:
— Стяг…
Я непонимающе оглядела высоченные стены, опущенный мост, распахнутые ворота, ажурную башенку на крыше донжона, сторожевую башню и… вздрогнула: над ней реяло оранжевое знамя Варланов!
— Н-не поняла? — еле слышно пробормотала я.
— Мятежники… — односложно ответил Бездушный и скрипнул зубами…
…- их было слишком много! — баюкая культю, раз за разом пьяно твердил старик. — И им помогал кто-то из своих…
— Кто? — пятый или шестой раз спросил его сосед по лавке и, не дождавшись ответа, вспылил: — Да ответь же, наконец, Двуликий тебя забери!!!
— Откуда ему знать? — угрюмо буркнула пробегавшая мимо подавальщица. — Звар спал. В людской. А проснулся, когда замок был уже захвачен…
— А руку где потерял? — не унимался говорливый. — Разве не в бою?
— В каком бою, окстись! — рявкнула женщина. — Оранжевые вырезали солдат его светлости ночью, спящими. А слугам мужеского полу поотрубали десницы уже поутру…
— Зачем?
— Иди и спроси! — тарелка с кашей с грохотом опустилась на стол, чуть не вывалив свое содержимое на колени говорливому. — Только не забудь надеть что-нибудь алое с серебром…
Говорливый заткнулся. А вместо него заговорил Меченый. Вполголоса. Так, чтобы его не услышали за соседними столами:
— Где еще вас могут приютить, леди?
Приводить в маленькое и тихое Саммери вошедшего в полную силу слугу Двуликого, да еще и служащего вместилищем для Бога-Отступника, я не собиралась. Поэтому пожала плечами и как можно равнодушнее пробормотала:
— В Авероне. Отец…
Меченый нахмурился и сжал ручищи в кулаки. А мужик в рваном зипуне, сидящий за соседним столом, видимо, услышав слово «Аверон», мрачно пробормотал:
— А в столице вообще творится ужас что! Мой свояк — голубятник у его светлости Грасса Рендалла. Он говорит, что люди графа Иора убили Латирдана Шепелявого, захватили королевский дворец и теперь режут всех, у кого в кошеле есть хотя бы копье…
— Зачем? — непонимающе спросил говорливый.
— Как зачем? Чтобы освободить город от лишних ртов… и сделать чужие имения своими… — криво усмехнулся мужик с присыпанными мукой волосами.
— В столицу… идти… нельзя… — зачем-то пощупав свой посох, отрывисто сказал Меченый. — Где еще?
— А в Светлом лесу оранжевые постреляли отряд барона д'Атерна, мчавшийся на помощь его величеству… — отхлебнув пива, продолжил родственник голубятника. — Говорят, там вся дорога завалена трупами…
— Кого убили? — пролепетала я.
— Барона Корделла д'Атерн… — не глядя на меня, повторил мужик. Потом допил пиво, вытер усы рукавом и тяжело вздохнул: — Мда… Белые дерутся, а у черных — спины трещат. Эх, спрятаться б, покуда все не утихнет. Только вот было б куда…