Нелюдь
Шрифт:
«Еще немного…» — пообещал себе я, убедился, что все четыре моих противника мертвы, кинул взгляд на баронессу и, наткнувшись на ее взгляд, попробовал ее успокоить:
— Все будет хорошо…
Ее милость равнодушно пожала плечами и попыталась вытащить руку из-под трупа.
Я пинком откатил тело к стене, помог ей встать, потом подобрал метательные ножи, поднял с пола посох и, почувствовав движение, повернул голову к двери, ведущей в белый зал.
Оранжевый — тот, который собирался «стоять тут» и который позвал эту троицу — вытаращенными глазами
Я криво усмехнулся, потом вспомнил о своей ране и осторожно прикоснулся к плечу…
… Мне повезло. Да еще как — арбалетный болт, выпущенный практически в упор, пробил мышцу над ключицей. Насквозь. И улетел дальше, не задев ни одного крупного сосуда.
Работать левой рукой я, конечно же, не мог, но при должном лечении и покое рана должна была зажить через три-четыре десятины. Без каких-либо последствий.
Ее милость, которая, как все дворянки, обязана была разбираться во врачевании, видимо, пришла к такому же выводу. Так как, мельком оглядев входное и выходное отверстия, принялась оттирать со своих брюк пятно крови.
Решив, что перевязать такую рану можно будет и потом, я скользнул к двери в белый зал, толкнул ее от себя и… услышал далекие крики:
— Подпирайте двери! Быстрее!!!
— Эй, ты!! Тащи оглоблю, живо!!!
— Окна, окна не забудьте!
— Сена сюда, ну-у-у!!!
Я закрыл глаза и провалился в прошлое…
— Еще сена, Осип! А то крыльцо все никак не займется…
— Как прикажете, ваша светлость!
— И прикажи принести вина — горло пересохло… — мужчина, стоящий ко мне спиной, поворачивается, и я еле сдерживаю крик: это Ареник Тьюварр, младший сын графа Виллефорда! А мужчина рядом с ним — его телохранитель Воха Селезень!!!
— Этого не может быть… — шепчу я и прокусываю себе губу.
Ни наследник нашего сюзерена, ни его тень не пропадают, а наоборот, становятся даже четче. И я вдруг понимаю, что все происходящее — не сон.
— Не дергайся, сынок… — еле слышно шепчут на ухо. — Если хочешь жить…
Не понимаю. Ни единого слова. Но слышу в голосе участие. Поэтому перестаю рваться и так же тихо спрашиваю:
— Где Ларка… и мама?
Молчание… Долгое-долгое… Потом тяжелый вздох и шепот. От которого у меня останавливается сердце:
— Там. Внутри…
— За что?!
Это — не я. Это мои губы. Сами по себе… А я поворачиваю голову и смотрю, как стоит тот, кто меня держит.
Коренастый воин в цветах рода Тьюваров виновато отводит взгляд. Я кривлю губы в страшной усмешке и… бью. Между ног. Пяткой. Изо всех сил.
С шеи и правого запястья соскальзывают железные пальцы. Над ухом раздается стон. А потом пропадает в гудении пламени… Пламени, в котором сгорает моя семья…
Делаю шаг… потом второй… Стряхиваю с плеч навалившуюся тяжесть… Не глядя, отмахиваюсь засапожником… Ощущаю, как вздрагивает чье-то тело, прыгаю в огонь и подныриваю под пылающую балку.
По ноздрям шибает жутким запахом горящего мяса,
— Нас сожгут…
Этого голоса в прошлом НЕ БЫЛО! Я непонимающе вытаращил глаза и вернулся в реальность. К леди Мэйнарии, трупам под ногами и воплям, доносящимся со двора.
Прислушался к своим ощущениям. Пошевелил левой рукой. Потом ухмыльнулся и отрицательно помотал головой:
— Не сожгут. Обещаю…
Глава 15. Баронесса Мэйнария д'Атерн
Седьмой день четвертой десятины второго лиственя.
…В маленькой комнатке, в которой хозяин постоялого двора хранил кухонную утварь, было тихо и спокойно. Здесь пахло пылью, соленьями и копченостями. Казалось, что стоит прикрыть глаза — и окружающий мир исчезнет, оставив меня наедине с кувшином вина и даруемым этим напитком забвением.
Увы, это было только иллюзией. И убежать от действительности можно было только в Небытие. Дождавшись, пока пламя разгорающегося пожара доберется и до моего убежища.
Нет, страшно мне не было — да, все усиливающееся гудение пламени, звонкие щелчки прогорающих досок и звон лопающейся от жара посуды, доносящиеся через дверь, были предвестниками смерти. Но такой конец жизни давал надежду на последующее Посмертие. А заклание на алтаре Двуликого — нет. Поэтому я почти безостановочно прикладывалась к найденному у стойки кувшину с вином, мысленно благодаря Вседержителя за ниспосланную им Благодать. И стараясь не думать о том, что творится во дворе постоялого двора.
Последнее получалось из рук вон плохо: душераздирающие крики, изредка заглушающие гудение буйствующего пламени, возвращали меня в прошлое. Заставляли переосмысливать пережитое. И наталкивали на неожиданные выводы:
… На лице Теобальда блуждает мечтательная улыбка, а глаза блестят огнем далеких пожарищ. Он выхватывает из ножен кинжал и воинственно вскидывает его над головой:
— Я — мужчина! И совсем скоро пойду в свой первый поход…
Завидую черной завистью. Ибо он — пойдет. А я, женщина, буду месяцами ждать его возвращения, стоя на крыше надвратной башни или сидя в своей светлице с пяльцами и иглой. И никогда не услышу боевого клича мчащейся в атаку конницы, не увижу королевского штандарта, реющего над стеной взятого на меч города, и не почувствую сладости вина из подвалов поверженного врага.
— Ты только послушай! — еле слышно шепчет он, прислушиваясь к очередному тосту графа Рендалла. — Они творили, что хотели, целых трое суток!
Заглядываю в щель между гобеленом и стеной, смотрю на красное, покрытое капельками пота лицо одного из самых известных военачальников королевства и пытаюсь представить, каково это — целых три дня и три ночи делать все, что заблагорассудится.
— …я взял ее прямо на подоконнике ее собственной спальни! — гогочет его светлость граф Грасс. — Вы бы слышали, как она орала…