Нелюдь
Шрифт:
Отец ухмыляется. Остальные гости — тоже. А Герта, подливающая вина барону д'Ож, почему-то морщится…
Это замечаю не только я — Тео фыркает, задирает подбородок и кривит губы в презрительной гримасе:
— Вот она дурища-то!
Герта — добрая. Она целых два раза дарила мне леденцы из кленового сахара. Поэтому мне становится ее жалко, и я за нее вступаюсь:
— Она просто не понимает…
Герта понимала. Гораздо больше, чем я, для которой слово «взял» означало «на руки»… И знала, что «право победителя», о котором так красиво рассуждали отец и его
…- Как говорят в народе, чей меч, того и воля… — постукивая пальцами правой руки по подлокотнику кресла, говорит отец. — То есть чем лучше ты работаешь мечом, тем меньше тех, кто может диктовать тебе свою волю…
— И тем больше тех, кому ее диктуешь ты… — поддакивает ему Теобальд. Потом грозно хмурит брови, выдвигает вперед подбородок и басит: — Первое, что я сделаю, когда вырасту — это захвачу Норред…
— Почему именно его?
— Название нравится… — подумав, признается брат. — Вот и захвачу…
Отец приподнимает бровь и… ехидно усмехается:
— Что ж, не самая худшая причина! Ибо…
— …кто сильнее — тот и прав! — хихикает Тео… — А раз сильнее — я, значит, буду делать то, что хочу…
«Кто сильнее — тот и прав…» — думала я, прислушиваясь к происходящему во дворе. — Поэтому-то оранжевые и творят, что хотят. Прямо тут, в Вейнаре. И плевать хотят на закон, короля и заветы Вседержителя…
… Когда входная дверь начала ощутимо темнеть и обугливаться, а в узенькую щелочку под ней начали заглядывать языки пламени, вино в кувшине неожиданно закончилось.
Перевернув кувшин над кружкой и с тоской глядя на последние рубиновые капельки, срывающиеся в короткий полет, я вдруг обратила внимание, что не слышу ни криков, ни звона стали. И осенила себя знаком животворящего круга в благодарность за избавление от Бездушного.
Увы, Вседержитель смотрел не на меня, так как буквально через пару мгновений входная дверь разлетелась вдребезги, и передо мной предстал Кром Меченый собственной персоной.
Время остановилось. Я ошеломленно смотрела на слугу Бога-Отступника, залитого кровью, как забойщик скота на бойне, на иссеченный нагрудник и разодранные на бедрах штаны, а он — смотрел на меня. И улыбался! Не замечая, как бушующее в коридоре пламя лижет его волосы и превратившийся в лохмотья плащ!!!
Рука сама собой начертала отвращающий знак, и время продолжило свой бег. Раза в два быстрее, чем надо: метнувшись ко мне, Кром вцепился мне в лицо окровавленными ручищами, уставился в глаза безумным взглядом и… улыбнулся:
— Ларка, я успел!
Потом сорвал с себя плащ, набросил его мне на голову, сгреб в охапку и еле слышно выдохнул:
— Чтобы не обожгло…
«Ларка — это кто?» — запоздало подумала я. И закусила губу, чтобы удержать на месте желудок: от Меченого тошнотворно разило кровью, нечистотами, жженным волосом и чем-то еще. Ничуть не менее гадким…
… Одна из многочисленных дыр плаща оказалась напротив моего правого глаза. Я припала к ней и увидела сплошную стену из пламени, стоящую между нами и белым залом.
Нет, пламя не стояло. Оно двигалось! К нам навстречу. И в
— С-с-стой… Вс-с-се равно не уйдеш-ш-шь… — зашипело оно, а потом прыгнуло ко мне. И я, зажмурившись, изо всех сил вжалась лицом в широченную грудь Бездушного…
…- Приведу лошадей… Жди… — пробормотал Кром, опустил меня на что-то твердое и выпутал из плаща.
Я криво усмехнулась, кивнула и… забыла про его существование: в паре шагов от меня, на охапке сена, сброшенной со стоящей рядом телеги, лежала девчушка лиственей двенадцати.
Разодранное платье, исцарапанные и покрытые черными пятнами бедра, бесстыже выставленная на всеобщее обозрение грудь. И мертвый, лишенный всякого намека на мысль, взгляд.
По ее щекам текли слезы, а худенькие плечи содрогались от рыданий.
— Че ревешь, дуреха? — раздраженно спросила у нее скрюченная старуха, деловито обшаривающая тела оранжевых. — Такова наша бабья доля…
Девчушка не отреагировала. Тогда старуха помянула Двуликого, подскочила к девчушке и залепила ей увесистую пощечину:
— Уймись, тебя ж просто ссильничали! А могли и убить…
— Лучше б убили…
— Тьфу на тебя, малахольная! — заверещала старуха. — Мечтать о смерти — грех!!!
«Мечтать о смерти — грех…» — повторила я. Потом покосилась на Крома, деловито седлающего лошадей, и криво усмехнулась: — «И убивать — тоже. Тогда что же мне делать?»
…«Волки опасны только зимой. Когда им не хватает еды…» — подумала я, невесть в который раз пытаясь заставить свою кобылку двигаться хоть немного быстрее. Потом посмотрела на пятна крови на одежде Меченого, едущего передо мной, и вспомнила, что хищники чуют ее запах за много перестрелов. И способны сутками преследовать слабеющую жертву.
«Они преследуют ЕГО!!!» — мысленно воскликнула я и аж подпрыгнула в седле. — «Значит, если я тихонечко сверну в сторону, то стая продолжит двигаться за ним!!!»
Мысль казалась здравой несколько мгновений. А потом я сообразила, что волки чуют не только кровь, но и слабость. И не только нашу, но и наших лошадей. Значит, стая может и разделиться. И тогда мне будет суждено умереть от их клыков.
Представив себе такой конец, я задохнулась от понимания: Вседержитель испытывал меня на прочность, раз за разом подсовывая мне возможность выбора между потерей души и какой-нибудь ужасной смертью!
«Чем сильнее избранник Бога-Отца, тем сложнее испытания, которые ему приходится пройти по дороге к господу…» — вспомнила я слова покойного брата Димитрия. — «Если избранник остается тверд в своих убеждениях, то ему даруется Божественное Благословение. Если же нет — он становится Отверженным…»
Честно говоря, я сомневалась в том, что стала избранной. И, будь у меня выбор, предпочла бы Благословению после испытаний спокойную жизнь в Атерне. Но страх стать Отверженной заставил меня вскинуть голову и оглядеться. Пытаясь понять, в какую сторону мне надо ехать, чтобы добраться хоть до какого-нибудь жилья.