Немец
Шрифт:
Антон чувствовал себя так, словно едет в вагоне метро, где начисто отсутствуют все поручни и даже сидения, а потому в нем абсолютно не за что ухватиться. Он понимал, вокруг него что-то происходит, но никаких догадок о природе происходящего мозг не предлагал. Антон плюхнулся на кровать уставился на потолок. По потолку полз паучок.
«Паучок — к письму или к известию, — машинально отметил Антон. — Надо вставать и идти на поиски Кати Зайцевой. И еще хорошо бы позвонить Рите. Нет, это потом, когда хоть что-то прояснится».
Квартира семьи Зайцевых располагалась на улице Лизюкова, которая
Игорь повторил хозяевам — пожилой даме, мужчине и женщине средних лет — свои вчерашние объяснения: мол, так и так, Антон Ушаков из Москвы и его иностранный партнер собирают рассказы о войне, так сказать, поведанные непосредственными участниками событий.
Пожилая дама назвалась Елизаветой Михайловной Зайцевой. Скорее всего, это была сестра Екатерины. Она предложила гостям чаю. Мужчина и женщина деликатно ушли в другую комнату.
— Это дочка моя с мужем, — сообщила Елизавета Михайловна. — Живем дружно, мужик хороший попался, пьет только по праздникам.
— Здорово у нас в России, — прокомментировал Антон с улыбкой. — Раз мужик мало пьет, уже хорошо.
— А чего ж вы хотите? Посмотрите вокруг! Ужас-то какой творится. Раньше так не пили. И молодежь пьет, и девки. И пьют, и курят!
— Елизавета Михайловна, скажите, а вашу сестру Екатерина зовут?
— Угу, — кивнула хозяйка. — Катя, Екатерина. Но ее сейчас дома нет.
— А она скоро будет?
— Так вы про нее хотите узнать или со мной поговорить?
«Что-то она не очень расположена к беседе, — вздохнул Антон. — не стоит врать ей, лучше быть предельно откровенным. По крайней мере, эта простейшая тактика до сих пор выручала».
— Елизавета Михайловна, послушайте, мы бы хотели поговорить с Екатериной Михайловной. Но мы до сих пор не знаем, жива ли она. Живет ли с вами. Мы навели справки, нашли вас. За это простите, но такую информацию сейчас может найти любой школьник. Мой друг, из-за границы, он интересуется судьбой своего дяди, который пропал в России в конце войны. Считается, что его похоронили в Москве, но точных данных у нас нет. В последнем письме домой, которое он написал как раз из Воронежа, упоминается некая Катя Зайцева… Мы хотели узнать, не могла ли ваша сестра по работе каким-то образом иметь возможность общаться с немцами, которые стояли в Воронеже зимой 1942 года. Собственно, вот…
Елизавета Михайловна пристально посмотрела на Антона. Прямо в глаза. Долго, очень долго не отводила взгляд, а потом произнесла:
— Думаю, вы ошиблись. Фашисты были, кое-кто с ними общался, но только не наша семья.
Антон отчего-то вопросительно посмотрел на Игоря. Тот лишь плечами пожал, а потом, указав на дверь, дал понять, что подождет Антона внизу, и удалился.
— Скажите, — Антон не терял надежды. — А вы ничего не путаете? Поймите, мы ведь никого не обвиняем ни в чем. Если кто-то и общался с немцами, или даже работал на них не по своей воле, что тут такого? Сейчас за это не преследуют. Видите ли, у нас кроме вас никого нет, кто мог бы нам помочь.
Елизавета Михайловна задумалась. Взяла с блюдечка
— Я вам не предложила варенье. Вот сахар. Вы пейте чай… А в общем, вы правы. Да и если захотите, все равно узнаете, где Катя, верно?
— Так зачем нам узнавать, вы нам сами и скажите. Она жива? — Антон подался вперед.
— Жива, слава тебе господи, жива. Мы с ней первый раз после войны повидались только пять лет назад. Я к ней ездила… в Америку.
— Куда?!
— В Америку. Катенька там живет с мужем. Ведь дело как вышло: когда немцев погнали с Воронежа^ она, конечно, вместе со всеми радовалась. Но была у нее и тайная печаль. Только я про ту печаль знала.
С хорошим парнем она подружилась. И такая беда, что парень был из немцев, кажись, ефрейтор. Симпатичный такой, она все по-немецки с ним разговаривала, а им это страсть как нравилось. Катенька до войны немного учительствовала. А тут наведался к нам, как раз перед тем, как город наши заняли, бывший замдиректора завода, где я в бухгалтерии числилась, и говорит, дескать: «Все Лизавета, немцы ушли, твоей Катьке теперь конец. Наши придут, узнают, что с немцами якшалась, да в клубе их посуду мыла, расстреляют». И так просто как-то это сказал…
Но мы же подневольные были — что скажут, то и делали, да и как-то жить всем нужно было. Я Катеньке все и выложила. Мы чувствовали — не пощадят ее, но даже подумать не могли, чтобы бежать с немцами. Так и остались дома. А уже через неделю или через две кто-то показал на нее. Ну и пришли. Взяли на допрос, а потом сразу в лагерь. Через месяц забрали и меня… Правда, я всего три года отсидела.
— А вас за что забрали?
— За что? За то, наверное, что сестру, не уберегла. Не уговорила с немцем не общаться. Да у них, кстати, не было ничего, вроде бы… Так, встречались в клубе, дома он у нас был один раз. Эх, солдатик, такой уж он весь был положительный, чистенький, ухоженный, очень вежливый. Из-за него мы с Катей по лагерям мытарствовали. Она вернулась только в пятьдесят четвертом… Вы не думайте, я ведь не осуждаю. Но вот жизнь, а? Кто бы мог подумать…
Елизавета Михайловна вдруг всплакнула, но, устыдившись, махнула рукой, встала, быстро подошла к окну. Долго молчала, глядя на улицу. Потом повернулась к Антону и спросила с тоской:
— А что, дядя вашего знакомого живой?
— Он погиб уже будучи в плену, в Москве… Женщина смотрела словно в никуда. Казалось, душа ее стремительно унеслась далеко в прошлое, в холодную зиму 1942-го, когда они с сестрой были совсем юными и наивными, и оттого могли позволить себе совершать необдуманные и смертельно опасные поступки, не заботясь об их трагических последствиях.
— Как жалко… — вздохнула Елизавета Михайловна. — Он был красивый. И еще приносил нам тушенку и крупу. А однажды подарил… Катеньке цветы. Хотя, помню, я его так и не смогла принять. Для меня он все равно был враг, хотя и без рогов и клыков. А сестрице, той все было нипочем, потому что для нее и в войну все люди братья были. За то и пострадала.
В комнате вновь повисла тишина.
— Скажите, — рискнул нарушить молчание Антон. — Вы не помните, случайно, этот солдат у вас ничего не оставлял, не просил ничего сохранить?