Немец
Шрифт:
— Гут, — Ральф старался говорить медленно. — Скажите, как выглядел этот пожилой господин?
— Очень подтянутый, несмотря на возраст. Думаю, что ему не меньше семидесяти пяти. А, может, и все восемьдесят, — ответила Екатерина Михайловна, и снова перешла на русский. — Все позабыла… На нем была синяя куртка. Он седой весь, и что-то с левым ухом.
— А что именно?
— Вроде, как нет его, уха-то.
— Это серьезная примета, — Антон задумался, взглянул на Ральфа.
Тот кивнул в ответ.
— А наш воронежский здоровый такой, высокий, под два метра, лицо широкое, в черном весь, вот как друг ваш Игорь. Только Игорь, вижу, добрый,
— Екатерина Михайловна, то, что они искали, действительно существует? И что это вообще такое, что за бумаги?
Хозяйка вздохнула и начала свой рассказ:
— Когда немцы начали отступать, Ральф пришел ко мне. Я была одна дома. Мы не могли говорить, потому что понимали — расстаемся навеки. Потом он достал небольшую такую папочку коричневой кожи и сказал: «Катя, я здесь описал удивительные события, которые со мной произошли, на всякий случай, если вдруг не увижу больше родных. Понимаешь, я не мог писать правду в письмах, потому что письма теряются или попадают не по адресу, а мне очень важно, чтобы мои записи попали к близким людям. Здесь, и вообще на этой войне, у меня нет ближе и родней человека, чем ты… Сохрани эти бумаги. Там еще есть рисунок, план, ты его береги пуще всего. Молю Бога, чтобы пришло время, и мы снова встретились. Но если этого не случится, обещай, что ты или передашь бумаги кому-то из моих родных или, если поймешь, что пришло время, прочитаешь их сама».
Екатерина Михайловна перевела дух.
— Вы понимаете, тогда я не придала значения его словам. Мне все время плакать хотелось, в горле ком… Что делать, куда бежать, не знала. Думала, вот угораздило дуру влюбиться в немца, во врага! А еще эти его слова, дескать, «передай родным»… Ну как я могла серьезно слушать такое? Можно подумать, родные его жили в Ельце или в Ефремове. Но бумаги взяла.
Потом пришли наши. Ох, не знаю, как и рассказать, что я чувствовала! И радость, ведь скоро войне конец, и печаль, что я совсем одинокая. Мне ведь даже не с кем было поделиться — сразу бы осудили. Сестренка, Лизонька, та, само собой, делала вид, будто сочувствует, но я-то знала, она меня осуждает. Вокруг праздник, веселье, но и горе у тех, кого немцы убили. А я по ночам одна своего немца вспоминаю и мысленно все его целую. Бывало, ненавидела себя за это. Когда первый допрос был, поняла, что не простят меня. Вспомнила про бумаги, в мешковину завернула, положила в железную банку из-под конфет и вечером тайком понесла ее в церкву прятать…
— В церковь? В Воронеже?
— Конечно. А куда же еще? Потом был лагерь. Вернулась домой только через десять лет. Про бумаги даже не вспоминала. Каюсь, забыла, но люди и не такое забывали. А еще Лизонька через меня погибла. Из-за моей любви окаянной! После того, как ее выпустили, сестра прожила еще два года и померла. Тяжело, не могу об этом говорить…
Екатерина Михайловна помолчала, потом поднялась с диванчика, подошла к старому, видимо, еще дореволюционному, комоду, открыла ящик и вытащила прозрачный полиэтиленовый пакет. В нем были выцветшие фотографии.
— Вот Лиза моя, а это родители. Папа был георгиевский кавалер. Фотокарточка сделана в 1916 году, как раз в тот день, когда он вернулся с войны по ранению… Мама еще маленькая, с бабушкой. Вот я, еще до войны. Это в тридцать девятом году, в Репном, на субботнике. А фотографий Ральфа у меня нет. Честно говоря, я его забыла за столько лет, только образ неясный оставался. А когда увидела вас, — женщина кивнула
— Екатерина Михайловна, а в какой церкви вы спрятали документы? — подал голос Антон.
— Так, в этой, в Адмиралтейской… Там службы не шли, наверное, с сорокового года.
— Это на набережной, — пояснил Игорь, — где Петр строил корабли. Мы там были с тобой и с Юркой, когда вы ко мне приезжали на юбилей.
— Я помню, — Антон взял чашечку с чаем, сделал глоток. — А как вы думаете, есть шанс их найти?
— Документы-то? Не знаю. Правда, я точно помню, где спрятала. Другое дело, что Адмиралтейскую не раз реставрировали, но хуже всего, что фундамент затопляло. Все уж сто раз могло пропасть. Ну вот, я когда прибежала в церкву, там никого не было. Помню, ветер гуляет, темно внутри, а мне все нипочем, не страшно. Там, прямо под иконостасом, между полом и стеной пустота. Я рукой пошарила — вроде можно, и положила коробочку. В самой серединке. И так ее далеко постаралась задвинуть.
— Так, наверное, давно уж кто-нибудь нашел вашу коробочку.
— Не думаю. Пол крепкий, разбирать бы не стали. Если только плитку сверху положили. Грешна я, в церкви той с тех пор не была ни разу, не знаю. А в тот вечер, когда выходила из нее, вдруг солнышко появилось, а до того неделю метель мела. И так на кресте засверкало ярко… Мне, как бы вам сказать, так стало благостно на душе. Подумалось: «А, будь, что будет, все равно ведь — конец один, а Бог на небе есть, он меня рассудит». Видно мне Господь послал силы тогда, чтобы я все вынесла. И ведь вынесла, бабка, всех пережила!
— Екатерина Михайловна, — Ральф аккуратно взял женщину за руку. — Можно вас попросить об одной вещи?
— Конечно, сынок, конечно, что такое?
— Можно взять одну из ваших фотографий?
— Да конечно можно. Берите любую.
— Можно я возьму эту, довоенную? — Ральф отложил карточку, на которой молодая воронежская девчушка дерзко улыбалась фотографу. — Какая вы красивая!
— Так, дорогой Ральф, твой дядя неспроста со мной любил поговорить… Впрочем, что я несу ерунду, старая карга. Давайте, лучше еще чайку согрею.
— Нет, спасибо вам, Екатерина Михайловна, — Антон поднялся и сделал своим спутникам знак последовать его примеру. — Нам пора.
— Ну, раз пора, значит пора. Я провожу.
У самой двери женщина остановилась, посмотрела поочередно на друзей и, обратилась к Антону:
— Будьте аккуратней. И его берегите. Все-таки, немец, гость, мало ли чего, ладно? Я ведь чувствую, не удержитесь, полезете в церкву… Помните, это прямо посередине иконостаса. С Богом.
В церковь решили проникнуть поздно вечером. Когда сгустились сумерки, участники «операции» вышли из «Арт-Отеля», где располагался их временный штаб. Антон то и дело озирался по сторонам, опасаясь слежки со стороны загадочного немецкого старичка и его «широколицего» спутника.
Игорь припарковал машину прямо на набережной, у монумента, установленного в честь колыбели русского флота. Шесть куполов церкви, как и сто лет назад, возвышались над местностью и казались незыблемыми, вечными. Трудно было поверить, что во время войны Адмиралтейская, а, точнее, Успенская церковь была наполовину разрушена: обвалилась крыша, сгорели несколько куполов, потрескались стены. Но самая старинная ее часть, где располагался иконостас и где, по преданию, сам царь Петр Алексеевич любил петь в хоре на клиросе, не пострадала. Она пережила пожары, войну, разливы реки.