Норматив

Верховцев Борис

Мысли об искусстве

Стыдно, товарищи! Стыдно и грустно! Этого факта нельзя не признать: Так глубоко мы загнали искусство, Как никому не под силу загнать. Напрочь утратив свой вектор нормали, Плачет, несчастное, в вони клоак… Значит, мы где-то его проморгали, Значит, мы сделали что-то не так! Мы ль, покорившие горы и реки, Космос прорвавшие смелым юнцом, Эти убогие пишем саунд-треки К фильмам убогим с убогим концом? Мы ль, обладатели водопровода, Лихо напялив костюм от кутюр, Грязь выдаём за культуру народа, Бывшего раньше мерилом культур? Как же, позвольте, искусан клопами, С язвой, с подагрой, с цингой, в нищете, Через столетья общается с нами Вечный творец на бесценном холсте? Как композитор без студий и пульта, Мордой в ток-шоу не торгуя с утра И не считаясь объектом для культа, Хит за хитом выдавал на гора? Сочные груди — гаранты успеха, Шутка недели — об дерево лбом, Чудо бесполое в ворохе меха Стало практически русским гербом. Зная,

что людям приятно и это, В них планомерно вливается кал, Глазки сощурив под видом эстета Мы кривизну восхваляем зеркал. Рвётся из горла пустое «доколе?!» Только вот с ними ль о том говорить? Ладно, дождёмся прихода неволи — Видно, в неволе им проще творить.

Не верю!

Снимали фильм. Простая сценка: Героя вдруг хватил удар. В ролях, естественно, Куценко Бежит в заброшенный ангар. Актёру эдакой фактуры Несложно в кадре умереть: У них в училищах культуры Такое — тьфу и растереть. Да не заладилось чего-то: Бедняга падал кое-как, Не то виной была суббота, Не то продувший всем «Спартак». Помреж орёт: «Не верю! Лажа! Поймите, милый, плоть мертва! Ещё раз! Меньше эпатажа! Добавьте каплю мастерства!» Актёр устал, бледнеют щёки, Блестит на лбу холодный пот, А ведь не сдашь картину в сроки — Продюсер голову сорвёт. С трудом поднялся, рухнул снова, А тот опять давай орать: «Не убедительно! Хреново! Вас не учили умирать!?» Весь пол в крови… бинты и вата… Шестнадцать дублей напролёт…! Помреж кричит: «Вставайте, снято» А парень больше не встаёт… Загнали парня, идиоты, Напомнив людям заодно, Что нет опаснее работы Актёра русского кино.

Не сердитесь, Альфред!

«Первая часть тому, кто сделает важное открытие или изобретение в области физики. Вторая — тому, кто сделает важное открытие или усовершенствование в области химии. Третья — тому, кто сделает важное открытие в области физиологии или медицины. Четвертая — создавшему наиболее значительное литературное произведение идеалистической направленности. Пятая — тому, кто внесет весомый вклад в сплочение народов, ликвидацию или сокращение численности постоянных армий или в развитие мирных инициатив»

Альфред Бернхард Нобель

Может это для кого-то и бред, Для меня же — словно в сердце клинок… Не сердитесь, дорогой мой Альфред, Видит небо, я старался как мог. Я приматывал к аноду катод, Суть исследуя заряженных тел, Но эффект был почему-то не тот, Не совсем такой, как я бы хотел. Крыша школы провалилась в подвал, Вся округа прибегала смотреть — В чашке Петри я тогда нагревал, То, что, в принципе, не следует греть. Физиолог из меня не ахти, Хоть и был такой научный грешок: Я, котёнка раздавив на пути, Изучал его строенье кишок. Идеалы мне претили всегда, Потому в литературной среде Не оставил я большого следа И морально разлагался везде. Я ослабил наш армейский актив, Умереть в расцвете сил — не по мне, Военкому в СКВ заплатив, Избежал я срочной службы в Чечне. Если правда, что ученье есть свет — Я охотно уступлю без нытья: Пусть сгребают Ваши деньги, Альфред, Те, кто более достоин, чем я.

Не столь отдалённое

Раскурочена гармошка — Активисты из ЧеКа Поработали немножко, Поучили мужика. Чтоб была ему наука, Чтоб и сердцу, и уму, Но мужик , такая сука, Привыкает ко всему. То берёзка, то рябина, То помойка, то кювет, Здравствуй, дикая равнина! Здравствуй, волчий мой билет! Всем от крысы до министра Тут привольно и легко: Наше счастье — Божья искра, Ваше счастье — душ Шарко. Нету краше нашей Раши, Ветры шепчут нежно «чу!», Вонь параши — яства наши, Про напитки — промолчу. Мы Россию пеленаем, Мы вдыхаем Уренгой, Мы другой такой не знаем, Да и нет такой другой.

Никто не забыт

ВЕЛИКОМУ ПРАЗДНИКУ ПОБЕДЫ ПОСВЯЩАЕЦЦА

С палочкой древней, на ногу хромая, В сером костюме, пиджак в орденах, Шёл ветеран на 9-е Мая, Шёл, вспоминая о тяжких боях. В мыслях о прошлом, о крови и стонах, Смерти друзей у порогов Днепра, И не заметил, как свора в погонах Вышла навстречу ему со двора. Плотно прикрытый отрядом ОМОНа, Главный вопросы ему задаёт: «Где проживаете? Что за персона? Властью довольны? Хватает ли льгот?» «Здесь проживаю. В картонной коробке. Можно в могилу без имени класть… Чтоб вы сгорели все в огненной топке! Жалкие льготы. Продажная власть». Глянули строго на деда ребята, Дружно стволы навели на висок, И потащили героя-солдата Волоком грубым в ближайший лесок. Там ветеран — такова разнарядка, Тихо и гордо повис на сосне… Правильно сделали стражи порядка: Мы несогласных не терпим в стране.

НЛО

Мне всегда по жизни не везло, А вчера — и вовсе беспредел: На меня упало НЛО, Так что я и пикнуть не успел. Нет чтоб там кирпич или помёт, Фикус там, с горшочком или без — Тяжеленный круглый звездолёт На меня обрушился с небес. Закипела злость — не передашь, Это ж надо, давят как крольчат! Выскочил зелёный экипаж, Что-то мне по-своему ворчат. Самый крупный глянул так сычом, И кричит: «Кук`aра пургуру!» Вдруг впендячит лазерным лучом!? Я потом костей не соберу… Улыбаюсь, дескать, ерунда, Извините, если с курса сбил, Очень ваша нравится звезда, Только

вот название забыл. Вроде стихли, взял-таки на понт… «Дружба, — говорю — Альдебаран! Если вам необходим ремонт — Пригласим бригаду молдаван!» Пошептались все по сторонам, Плюнули какой-то кислотой, Типа, братья, что же делать нам С этой беззащитной гопотой? Кто-то там на кнопочку нажал, И исчезли твари в вышине… Так увязнуть миру я не дал В первой галактической войне.

Ноев ковчег

Уж не знаю, согласитесь ли со мной, Но чем больше размышляю про ковчег, Тем всё больше убеждаюсь — этот Ной Был довольно-таки странный человек. Было сказано: «Ступай по городам, Да по паре каждой твари собери, Список я тебе с собой, конечно, дам, Но и сам по ситуации смотри». Приготовился, подумал бы всерьёз — Этот шанс — ведь он один на сто веков! Так ведь нет — помимо сусликов и коз, Загрузил, похоже, пару дураков. Двух бесчестных олигархов взял на борт, И ещё вдобавок двух продажных сук, Пару жирных бюрократов-держиморд, Плюс по паре мародёров и ворюг. Да впридачу хамовитых продавщиц, И тупых недальновидных подлецов, Лучше б, глупый, захватил бы редких птиц, Динозавров лучше б взял, в конце концов! Чёрт-те кем забил подпалубный отсек, И теперь кругом мозолят нам глаза Сотни тысяч безобразных человек, Что куда страшней, чем суслик и коза.

Объявление

Кинокамеру куплю цифровую, Фирма, оптика и зум — всё равно, Можно старую, б/у, да любую, Для меня всего важнее одно: Чтоб была она легка и мобильна, Чтоб нагрузки на сустав никакой, Потому что режиссёр порнофильма В основном снимает левой рукой.

О литературных турнирах

«Внимание, поэты, прозаики и прочие беллетристы! Начинаем турнир „Ой, судьбою покоцаны двери“ Главный приз будет щедрым — где-то долларов триста, Плюс полторы публикации в „Ашхабадском курьере“. Для обсуждения номинантов открыта уютная геста! В жюри восседают невероятно известные члены!» (Далее сто пятьдесят страниц рекламного текста О том, кто эти люди, и почему имена их нетленны). Да кто же вы, очкарики, ведущие подобные конкурсы? Кто ВАШИ признал заслуги, кроме соседей по даче? И с какой стати ВАШИ псевдофилософские опусы Зовутся литературой, а не как-нибудь совсем иначе? Не надо прикрываться Пушкиным с придыханием влажным, Со стонами счастья о Лермонтове — тоже не нужно! Они-то писали изящно, легко и всегда о важном, А вы изрыгаете какую-то личную чушь натужно. Хочется примоститься к великой плеяде успехов? Нет? А я уверен, что в этом причина и основа, Хотя бы потому, что, скажем, Антон Павлович Чехов Не проводил фестивалей имени Льва Толстого. Не проводил, потому что прекрасно знал свою цену, И не желал репутацию портить себе и Толстому, И не проталкивал бездарей на однодневную сцену, И «классика» титул не присваивал графоману простому. Вы можете сказать: «Ну а ты-то чего разорался впустую? Твой-то бред уж тем паче читать невозможно!» Вы правы, конечно. Но я-то как раз и не претендую. Мне и участником быть — стыдно, а судьёй — так и вовсе тошно.

Отчего поэту жить тяжело

Отчего поэту жить тяжело? А поэту тяжело оттого, Что, чего б ему на ум ни взбрело — Всё написано уже до него. В муках создан древнерусский сюжет — Вот уж критики от злости сгорят! Отправляет. Получает ответ: «Извините, не пойдёт. Плагиат. Стих неплох, но глуповат и бескрыл, И со временем, увы, не в ладу: Эту тему ещё Нестор раскрыл В однатысячастотретьем году». Но сдаваться наш поэт не привык, И опять его выводит перо Про природу, про рассвет, про родник, Про сочувствие, про мир и добро. Отсылает. Отвечают: «Ну что ж… Тут стилистика — классический Фет. И к тому же — не поймёт молодёжь. И к тому же — проблематики нет». «Проблематики хотите? Ну-ну!» — Распаляется несчастный пиит, Две поэмы выдаёт про войну, И одну — про резистентный рахит. Отвечают: «Оплошали и тут… Слог, конечно, интересный, живой, Но напомнил чем-то пушкинский труд Про полтавский замечательный бой». А поэт, похоже — крепкий орех, Ты на психику его не дави! Сочиняет, предвкушая успех, О святой и бесконечной любви. Но и с этим от ворот-поворот: «Узко смотрите, товарищ, на мир! Вам любовью не растрогать народ — Здесь прошёл уже великий Шекспир!» Проклинает, седовласый как лунь, Рифмоплёт свои унылые дни: Всё пропахано, куда ты ни плюнь, Всё изъезжено, куда ты ни ткни… Всё охвачено настолько давно, Что хоть вешайся на первом столбе, И поэту остаётся одно: Сочинять об уникальном себе.

О футболе

Я спорту никогда не бил поклонов — Работал как-то больше головой… Футбол, конечно — культ для миллионов, Но безразличен мне как таковой. Шестнадцать пережив чемпионатов, (Из них примерно восемь — мировых) Я так и не примкнул к толпе фанатов, Хоть и играл в командах дворовых. Не слишком разбиравшийся в вопросе В те детские, безоблачные дни Не знал я, почему штрафуют Росси, И отчего в запасе — Платини. Меня всегда вводил в недоуменье Болельщиков стотысячный табун Орущий в заспиртованном волненьи Сплошные непристойности с трибун. Я видел как у стен универсама Невинного лупили мужика: Одни — за поражение «Динамо», Другие — в честь победы ЦСКА… А время шло, менялись гимны, лица, От криков «Гол!» потрескались дома, Всеобщий бог — турнирая таблица В итоге пол-Земли свела с ума. Я верен своему нейтралитету, Весь этот вздор в расчёт и не беру: У них читать стихи желанья нету, А у меня — смотреть на их игру.