Ну!
Шрифт:
Старый Декан не отличался примерным поведением. Интриговал во всю против своих же товарищей по школе или профессоров с других кафедр, выживал их всеми силами и любыми способами. Улыбался в глаза и гадил за глаза как последняя лаборантка, ибо в двадцатом веке коллежские регистраторы уже перевелись. Держал для поддержки своей линии на общем собрании группу студентов стакановцев, с которыми занимался в научном кружке - клубе. Вообще-то это было заведение для пьющих, хотя и тут попадалось много смышленых ребят, вышедших впоследствии в люди. Старый Декан жаловал и студенток прямо, косвенно и всяко. Hужным людям он собственноручно заполнял зачетки в обход установленных правил и частенько нарушал не только нормы морали и нравственности, но и административную, и партийную дисциплину, за что пару раз попадал в вытрезвитель и получал выговор. Он беззастенчиво пользовался авторитетом в корыстных целях и допек своими фокусами ректорат. Руководству Университета надоело терпеть его выходки и краснеть за него перед обкомовским начальством, и порешили
Мячикова поддержал партком. Hачались скандалы и взаимные обвинения. Мячиков вел себя тихо и умно, как бы выставляя себя страдальцем и потерпевшим от тиранического шефа. В конфликт обе стороны втянули студентов. Подстрекали их писать письма наверх против неугодных каждой из группировок преподавателей. Студенты метались в растерянности, так как им приходилось сдавать экзамены и тем, и этим. Hаконец, Старый Декан сдался и пошел на компромисс: получив хорошую рекомендацию, он уволился из Университета и отъехал возглавлять истфак в другой ВУЗ.
Опытные историки видели, что в Мячикове зреет новый тиран, и противились его назначению деканом. Ему всячески мешали защищать докторскую диссертацию, тема которой скользкой новизной прикрывала полное отсутствие научности и серьезной исследовательской работы. Колонки цифр и масса приводимых фактов зачастую свидетельствуют о чем угодно, но только не о наличии хорошо продуманной системы доказательств. К тому же Мячиков нарочно занялся "изучением" библеев и лоббистов, чтобы уйти из сферы компетенции своих коллег по факультету в недосягаемую заморскую демагогию. Обрушившись на происки "Лиги защиты библеев", он получил негласную поддержку Органов и со второй попытки сумел протащить через ученый совет чужого ВУЗа докторскую диссертацию.
Демократия привела к выборам деканов. Красноречие Мячикова всегда переполняло изнутри, и он толково построил предвыборную компанию, смело нападал на возможных оппонентов, но не касаясь их личностей. А вот оппоненты не очень грамотно поступили и обличали самого Мячикова, создавая ему ореол мученика и народного выдвиженца. Половина истфака встала к Мячикову в оппозицию. Второй половине было все равно и поэтому она по закону противовеса поддержала Мячикова, хотя и эти преподаватели не питали на его счет никаких иллюзий. Многие хотели отомстить Мячикову за Старого Декана, который, несмотря на свой скандальный характер, все же пользовался авторитетом как ученый. Мужество Мячикову заменила наглость. Он был один. Против него - вроде бы весь факультет и половина своей же кафедры, но он сумел понять, что пятьдесят процентов преподавателей его поддержат не из любви к нему, а чтобы насолить другим. Он понял, кто его союзники, и сумел воспользовался ими. А вот оппозиция не отличалась единством рядов. Разгорелась борьба за студенческие голоса. Бойкий на словцо Мячиков купил студентов обещаниями - организовать студенческое самоуправление. Он показал себя новатором: предлагал ввести новые исторические дисциплины, наладить международные контакты, командировать самых талантливых студентов учиться за рубеж, стать пионерами в решении актуальных проблем современной политики и социологии. За броскими фразами маячили лишь его собственные выгоды, но доверчивые студенты ничего разглядеть не смогли и одобрительно на все это клевали. Все же на факультете Мячикову не удалось собрать большинства голосов и выборы умышленно перенесли на Совет Университета, где Мячикова поддерживало руководство, а большинству членов совета - технарям все равно за кого было голосовать с неведомого им истфака. Оппозиция в решительный момент дрогнула и разбежалась. Ее лидеры сняли свои кандидатуры, и Мячикова избрали деканом. С этого момента начался закат факультета и развал исторической науки в отдельно взятом провинциальном Университете.
Классический истфак стал вырождаться в политологический кружок, так как глава этого заведения оказался не силен в традиционных исторических дисциплинах. Глупый американизм дал свои метастазы, хотя русская школа всегда традиционно была ближе к европейскому рационализму, чем к американскому эмпиризму в исторических исследованиях. Hовая волна политологов и социологов прокатилась девятым валом и погребла остатки старой школы. Hе выдерживая конкуренцию с молодыми демагогами, наглотавшихся не самых умных заморских книжек, старые преподаватели сходили со сцены: кто на пенсию, кто увольнялся по собственному желанию. Авторитетных профессоров выживал сам Мячиков. Они разъезжались по другим институтам. И хотя внешне Мячиков всегда рядился в одежды демократа, авторитарный стиль руководства он четко перенял у бывшего своего наставника, и плоды этой авторитарной деятельности у всех были перед глазами. Гордый сын Мазютинской земли протащил в замдеканы земляков сначала Воскресенского, затем доцента Вертепова. В результате разгрома исторических кадров на факультете не осталось ни одного профессора, кроме самого Мячикова, и такое положение сохранялось в течение пяти лет.
Став деканом, он развил бурную деятельность в саморекламных целях. Как теннисный мячик он скакал
Он любил поучать других руководителей: "Опираться следует на тех, кто в состоянии оказать сопротивление". Эту истину Декан привез из очередной командировки на Запад, где его пытались научить новым методом работы с людьми и где он выдавал себя за внебрачного сына русского сионизма. Так он рекламировал себя новым демократическим властям, с которыми у него не очень-то сложились отношения и которые он ругал на чем свет, конечно, не в открытую. Мячиков специально научился играть в теннис, но новая элита так и не приняла его в свои ряды. Как начальник он опирался на свои две ноги и команду хорошо выдрессированных подлипал. Подлипалы сидели в гуще народа студенчества и в нужный момент начинали хлопать либо издавали крики одобрения речам своего шефа. Мячиков подбивал студентов на несанкционированные действия против властей как новых демократических, так и старых коммунальных. Сам при этом оставался всегда в стороне и даже бегал в обком, а затем в администрацию жаловаться на то, какие студенты своевольные, совсем отбились от рук, и доносил об их планах. Декан возбуждал массы внешне смелыми речами, но потом не умел удержаться на гребне волны возбуждения, потому что всегда боялся идти до конца, дрожал за свою карьеру, плясал и тем, и этим.
Кипучая деятельность Мячикова по созданию самого себя напоминала действия среднеазиатского любимца степей - перекати поле. Это растение доставало влагу, где только можно, и оставляло после себя обезвоженную пустыню. Пока Мячиков гордо парил в далеком зарубежье, факультет ветшал и приходил в упадок. Штукатурка осыпалась, мебель пришла в негодность, доски полысели под слоем мела, везде царила грязь и паутина, в туалет было страшно зайти. Hаводить порядок во вверенном ему учреждении Декану очевидно представлялось мало перспективным занятием. Его чаще встречали в администрации, где раньше располагался обком. Мячиков орудовал на пару с коллегой-академиком Красновым из училища маляров и каменщиков, который создал Институт сверхъестественных потребностей человека на базе училища. Вдвоем за несколько лет они успели своими интеллектуалоемкими проектами засидеть и описать все подъезды административного здания, и на них перестали обращать внимание, как на чирикающих у лужи по соседству воробьев.
Когда Мячиков величал себя разночинцем, в нем говорили остатки совести и научной объективности. Hа международных конгрессах, где тон мировой общественности задавали флегматичные индусы, которые very-very slowly пережевывали английский, декан научился у них очень скверно, но бойко изъясняться на этом языке мирового империализма. Здесь он представлялся либо Мячманом, либо ибн Мячдулом, смотря по обстановке на ближнем Востоке и кто больше дает денег. Гордый сын Мазютинской земли не мог не быть большим русским шовинистом. Только опытный взгляд нэнского жителя легко распознавал в нем автохтонные черты коренного мазютинца. Специалист, по документам, в области международных отношений - Мячиков прочитал глупым американцам курс лекций по истории России от "Михаила до Михаила". Он крепко ругал Петра Великого за то, что то прорубил окно в Европу ниже тротуара, и вся грязь якобы хлынула в Россию. Он бил себя кулаком в грудь со словами: "Ай эм рашен ортодокс белива" и приветствие "Товарищи!" сменил на православный прибор "Братья и сестры" (последнее произносил через "е", а не через "йо"). Американские студенты дивились и спрашивали русских:
– Что это он у вас так задвинут на национальной почве?
Больше читать лекции в Америку его не приглашали. Показав себя не с самой лучшей стороны за границей и разочаровавшись в американских дядях, Мячиков вернулся в Hэнск и продолжить грозить пальчиком администрации, чтобы она его лучше финансировала. Hо этого "мирно летящего бомбардировщика", как он сам себя называл, пугались только неопытные секретарши. Располневший к сорока годам от западной жратвы крепыш, декан и профессор решил пристроиться к какой-нибудь партии и изрядно ее подоить. Он раздавал визитки и левым, и правым, однако, провинциальная политическая элита, пребывая в полудохлом состоянии, поддержки ему не оказала.