Нун
Шрифт:
А еще через несколько дней паника улеглась. И хотя страх продолжал витать над городом, как черный дым, и напряжение висело в воздухе невидимым электричеством, многие люди продолжали работать. Больницы не закрылись, даже школы продолжали давать уроки… Правда, по улицам стало ходить опаснее, и не из-за существ, а из-за озверевших людей, которые учуяли гнилой запах вседозволенности. Тут и там взрывались машины, загорались магазины, стали чаще грабить и насиловать вечерами в переулках, хотя Лион темным городом никогда не был, вечерами здесь свет просто бесчинствовал. Коммунальные службы работали круглосуточно, до седьмого пота, чтобы хоть как-то очистить центральные улицы
Кое-кому золотистые метаморфозы, наоборот, точно добавили жизни. Редкие художники, устроившись в заросших парках, рисовали на своих мольбертах новые цветы невиданной красоты. Владельцы кафе воспользовались странным теплом, чтобы вновь выставить на улицу столы, покрытые красно-белыми клетчатыми скатертями, и по-прежнему варили кофе и пекли пирожные.
В одном таком крошечном уличном кафе под маркизой, в тесном переулке между высоких розовых домов, Том с Хиллом и сели подкрепиться после перелета. Он был коротким, но Коллинз летать не любил.
Хилл молча цедил свой эспрессо, его лицо наполовину закрывали темные очки. Владелец кафе, сам в этот раз вынесший кофе в отсутствие разбежавшихся официантов, очевидно, принял их за рассорившихся любовников, потому как принес еще и ароматическую свечку, которую зажег, подмигнув Тому. А может, просто решил скрасить конец света.
– Слышал, в городе тоже происходят странные вещи? – спросил Коллинз.
К его изумлению, лицо владельца расплылось в улыбке. Был он уже пожилой и очень полный, и на смуглом лице его отпечаталась непростая жизнь, но когда улыбался – можно было разглядеть, каким он был мальчишкой.
– Это магия, мсье. Магия вернулась, которая спала повсюду. Наши старые легенды говорили об этом.
– И что же это за магия? – медленно развернувшись, спросил Хилл.
– Места здесь такие. До того, как пришли римляне, здесь уже стоял город. И построили его галлы в честь солнечного бога, которого тогда почитали. Римляне потом назвали этого бога Меркурием. При нем люди и жители его волшебной страны могли общаться друг с другом. Феи тогда не были в диковинку. И теперь… они вернулись! Я видел одну, клянусь!
– И что, все так же довольны, как вы? – поднял брови Хилл. – Никто не боится?
– Ну почему же, боятся… Очень боятся. Но это от неверия. Вера человека всегда защищает. Многие видят внешние перемены, но глазам своим отказывают, научное объяснение все пытаются найти. Глобальное потепление, природный катаклизм… Тьфу, – в сердцах плюнул кафевладелец на мостовую. – А то невдомек, что само нутро у этого города – древнее древнего… И в таких местах, когда магия в мир возвращается, всегда вперед остальных перемены творятся. Когда горгульи на соборе ожили, какой же тут природный катаклизм?
– А они ожили? – заинтересовался Хилл.
– Мало того, ускакали куда-то, чертяки, – захихикал лионец.
– Мда, не думал я встретить горожанина, так самозабвенно радующегося скачущим горгульям, – задумчиво прокомментировал Тайлер, когда мужчина ушел внутрь кафе.
– Вот видишь, ничего страшного не происходит, – сказал Том. – Люди даже рады.
– Я вижу, что рады идиоты, – отрезал Хилл. – А преступников развелось – боюсь подумать, как приходится полиции городов.
–
– Коллинз, я вот поражаюсь: да как же ты жил с осознанием того, что ты человек? Не мерзко было?
– Мерзко, – кивнул Том, не отводя взгляда, и оборотень только покачал головой.
– Значит, здесь все закончится, – как-то совсем тихо сказал он.
– Ну… это как посмотреть…
– Нет, это был не вопрос.
Том улыбнулся. Как бы ни сопротивлялся Хилл, теперь он был привязан к роли защитника Тома сразу двумя могущественными магами. Удивительно, какие фигуры иногда выписывает судьба. Но он все еще надеялся, что сможет повлиять на человеческое в Томе. Очевидно, Мерлин всех своих слуг заражал поистине детской верой в чудо.
Как ни удивительно, Том был рад присутствию Тайлера рядом. Наверное, он никогда не проводил столько времени вместе с другим человеком (впрочем, весь условно человеком) – ежесекундно, постоянно. Этот контроль должен был стать тяжким бременем, но на самом деле Коллинз словно бы получал подтверждение, что существует. Тем, как Тайлер смотрел, говорил, поучал, убеждал, не доверял, охранял.
Тому часто не хватало в жизни ощущения собственного существования. Иногда он сам себе казался тенью, чем-то эфемерным, воздушным, игрой чьего-то воображения. Поэтому он был так ужасно тщеславен, так жадно читал комментарии в интернете к своим колонкам и письма читателей, слушал критиков, хватал и бросал женщин, постоянно к кем-то общался, привлекал к себе внимание, посещал все приемы и вечеринки, был нервозен, остроумен, смешлив, невыносим, пуглив, раздражителен, недоверчив, обидчив… Только чужое внимание делало его живым, и чем более искренним оно было, тем полнее ощущал себя Том. Даже разговор с официантом в ресторане или портным в ателье, самый крошечный социальный контакт утверждал его в мысли, что он действительно есть. Но все эти связи разрывались моментально, а в любых отношениях он был настолько зациклен на этом самоощущении, что переставал замечать другого человека. И снова оставался один.
Тайлеру же было плевать на его рефлексии и уж тем более на его отношение. Он просто следовал своим принципам. И с ним Том чувствовал себя живым.
«Хочешь оставить его при себе? – усмехнулся кто-то внутри его головы. – Хочешь себе ручного песика? Навсегда?»
Том бы не отказался. В любом случае, он ни разу всерьез не думал о том, чтобы убить Хилла. А если Луг сделал его своим волком, тоже не хотел лишать жизни, хотя ведь мог бы.
– Не хочешь прогуляться, Тайлер? Здесь красивейшая архитектура, я читал.
Тайлер даже снял очки и внимательно всмотрелся в Коллинза.
– Перегрелся на солнышке?
– Мы просто не торопясь пройдемся к цели.
– Ты слышишь ее?
О, Том слышал, слышал очень хорошо. Она пела и звала, эта ослепительная цель. Одна-единственная руна, вырезанная на камне, спрятанная где-то в глубине средневековых трабулей, по случайности заложенная в стену одного из домов и остававшаяся непробужденной до сего времени.
Но он ее пробудил.
Они шагали, как туристы, солнечным утром, по кривоватым узеньким улицам, среди домов с очаровательными балкончиками во флорентийском стиле, то и дело ныряя в лабиринты крытых галерей и тесных проходов, вдыхая запахи еды, доносившиеся из кафе, и одновременно странный сладкий аромат, окутавший все даже здесь, в Старом городе, где ничего не рухнуло и не исчезло, но уже пропиталось магией сидов. Может быть, подумал Том, именно руна охраняла эту часть города.