Нун
Шрифт:
***
Британский музей с самого первого дня создания стал отдельной Страной Чудес со своим зазеркальем, монстрами, рыцарями, безумными шляпниками, белыми кроликами, наивными девочками, бродившими по заброшенным садам, и хитроумными карточными играми. Прижиться здесь во все времена было непросто, а директорствовать – еще труднее.
Коллинз отлично знал процедуру назначения директора музея – он избирался советом попечителей из двадцати пяти человек, из которых, в свою очередь, одного назначала королева, пятнадцать – премьер-министр, четверых – министерство культуры, а пятерых – уже сам совет. Далее директор предлагал стратегию развития, совет ее утверждал и следил
Алан Вейк, великий и ужасный, занимал должность директора уже пятнадцать лет и, похоже, покидать ее не собирался. Он пребывал в незыблемой уверенности по поводу собственной персоны, что лучшей кандидатуры на сей пост быть не может, – и гипнотическим образом внушал это даже монструозному попечительскому совету.
Раньше Вейк занимал пост директора лондонской Национальной галереи, а попутно вел искусствоведческие передачи на BBC. Перспектива оставаться повелителем музейных ценностей еще столько же, сколько он уже находился на должности, для Вейка действительно была велика.
На сегодняшний день музей располагал громадным штатом служащих – числом более трехсот. В каждом отделе, кроме главного хранителя, трудилось несколько помощников и прикомандированных, которые, в свою очередь, подразделялись на старших и младших. Бюджет музея то стремительно увеличивался, то так же стремительно урезался, деньги выделялись как из государственной, так и из отдельной королевской казны, то и дело проводились всевозможные реконструкции, постоянно вспыхивали конфликты на тему, как правильно распоряжаться средствами. Министерство культуры вело настоящую подковерную войну, мечтая сместить Вейка с высокого кресла, но безуспешно – тот имел мощные тылы.
Воистину, для посвященных прохладные плиты музейных полов были подобны опаленной непрекращающимися пожарищами земле.
Просить лишний раз о чем-то Вейка считалось чревато – даже если он сам не выставлял условий напрямую (а он обычно их выставлял), проситель чувствовал себя невыносимо обязанным и впоследствии был готов на все, лишь бы от этого тягостного ощущения избавиться. Даже просто оставаться один на один с Вейком ради приватной беседы никто не горел желанием – но Коллинз решился.
Ранним утром, оставив за мощными каменными стенами серебристую дождливую взвесь и сильные порывы свежего ветра, он легко бежал по крытым ковровыми дорожками широким ступеням на самый верхний, скрытый от посетителей этаж музейного здания, почти под самую крышу, в священный кабинет.
Бежал, будто танцевал – сердце его прыгало в груди от возбуждения и страха, но все же больше от возбуждения. Черт знает почему, но он был уверен в успехе, уверен, что сам Вейк ему сегодня не откажет.
Алан сидел в кресле и – неслыханная наглость – курил, роняя пепел в пепельницу, судя по формам и размерам – времен Черчилля. Надменный, отутюженный, опасный, похожий на большого черного дога. Курил и слегка барабанил длинными музыкальными пальцами по крышке старого массивного стола темного дерева, тоже выплывшего величавым кораблем откуда-то из пучин прошлого, и Коллинз вдруг представил его в кардинально иной обстановке – каким-нибудь министром в эпоху Второй мировой войны или руководителем МИ-6. Вейк органично смотрелся бы и в офисе в Темз-Хаус на Миллбэнк, и в офисе в районе станции Чаринг-Кросс. В музейной тусовке поговаривали, что старший Вейк работал именно «по этой линии», был хорошо знаком с Бриджессом и кончил как-то нехорошо. Обо всем остальном, как говорится, интрига умалчивала.
Директор музея некоторое время молча смотрел на Коллинза, будто бы изучая покрой его костюма, потом вдавил кнопку звонка в
Вообще, заметил Том, ни одного телефонного аппарата на столе не наблюдалось, как не наблюдалось в кабинете и других современных устройств – той же плазменной панели, к примеру. Алан Вейк жил строго в своем собственном временном измерении.
– Коллинз, кажется, ты пьешь черный без сахара? Видишь, я запомнил, хотя мы давненько не виделись. Джеймс, два черных. Кстати, я наконец-то попробовал десерт, признанный еще в 2007 году назад лучшим блюдом английской кухни. Раньше как-то не довелось, совсем отстаю от времени в этой гробнице… Так вот, это просто чай на ломтике поджаренного хлеба! Придумал его шеф-повар Шин Уилкинсон. Вообрази, что он делает? Он помещает Earl Grey в небольшой шар и кладет его в жидкий азот. В результате чай, конечно же, моментально превращается в лед. Затем вот этот шар кладется на тост и подается с малиновым желе. Исключительно пикантно, рекомендую.
Голос у Вейка тоже был знаменит на весь Лондон – звучный, бархатный, переливчатый, хорошо слышный на дальние расстояния независимо от того, насколько тихо говорил его обладатель. Режиссеры-постановщики шекспировских пьес прослезились бы.
Джеймс вернулся молниеносно, неся на подносе черные чашки из тончайшего фарфора и блестящий серебряный кофейник, изящно поставил поднос на стол, разлил кофе по чашкам и застыл вопросительно.
Вейк не торопился его отпускать, смотрел задумчиво из-под тяжелых век, медленно подносил сигарету ко рту, медленно выдыхал дым.
Коллинз сидел напряженно, растеряв свой бодрый настрой за несколько секунд, старательно держал спину прямо, тоже косился на секретаря – тот был весьма примечателен, как и все, на что накладывал лапу Вейк. Высокий и стройный юноша инопланетной внешности – почти белые волосы, синие глаза, резкие высокие скулы. Всем, в общем-то, давно было известно, что Вейк предпочитает своей жене молодых мальчиков, так что об этом скорее красноречиво молчали, чем говорили. Однако во вкусе старику не откажешь, подумал Том. У секретаря алые пятна проступили на щеках от одного лишь тяжелого взгляда босса, но держался он превосходно. Наконец Вейк едва заметно махнул рукой, и Джеймс исчез.
– Ну, так в чем же твой срочный вопрос, Коллинз?
Том изложил, стараясь не отводить глаз от слегка расплывшегося, но по-прежнему хищного лица. Сколько лет Вейку, никто уже и не помнил – старым он совсем не выглядел, он выглядел вечным.
Не дослушав, Вейк засмеялся – тихо, скрипуче, глухо, смех незаметно перешел в кашель и резко оборвался. Алан Вейк затушил сигарету и отхлебнул кофе.
– Я все же не устаю изумляться. Столько лет никто не проявлял интереса к доброй старой Англии, Шотландии, Ирландии – и вот пожалуйста: один побежал – и все побежали! Поздно ты пришел ко мне, Том. Кларк подсуетился, так что журналист у нас уже есть. Да и ближе он к нам, ты же понимаешь. А места все распределены, не хотелось бы тащить на небольшие раскопки целую армию. Лишнее внимание привлечем – пока это нам ни к чему.
– Алан, мы оба прекрасно понимаем, что речь вовсе не о небольших раскопках, – заметил Том. – Именно поэтому ты не хочешь тащить туда целую армию.
Вейк прищурился, и желудок у Коллинза слабо трепыхнулся.
– А ты откуда знаешь? Питер уже растрепал? Ничего там пока точно не известно, Том. И я не понимаю, чего это тебе вдруг шлея под хвост попала.
– У меня есть серьезная причина, Алан, – сдавленно сказал Том, и Вейк, пожалуй, даже чуть удивленный, наклонился к нему ближе.