Обман
Шрифт:
— Вы не сможете навредить Адриану с моей помощью, — сказала я. — Я вам не позволю этого сделать.
— Я намерен переспать с тобой и уверен, что твоему замечательному Адриану это не понравится.
— Если вы меня изнасилуете, Адриан вас обязательно убьет, — хрипло сказала я, с трудом шевеля пересохшими губами.
Чарлвуд улыбнулся, и в его зеленых глазах появилось отвратительное выражение: некая смесь ненависти и похоти.
— Изнасиловать? — переспросил он. — Конечно, нет, Кейт. Я думаю, тебе это понравится. Тебе ведь нравится, когда мужчина забирается тебе под юбку.
— Вы
Лицо дяди мгновенно превратилось в холодную, злобную маску.
— Да, я не забыл, что ты дочь Лиззи. — сказал он. — Тем больше удовольствия доставит мне то, что я собираюсь сделать.
Страх, беспредельный страх захлестнул все мое тело. Что бы я ни говорила, это уже ничего не могло изменить. Взяв в руки мою мантилью, дядя рывком распахнул ее. Пуговицы полетели во все стороны и запрыгали по полу. Почувствовав, что в тонких руках Чарлвуда таится немалая сила, я окончательно пала духом.
— Адриан… — начала было я, но невольно замолчала, прерванная злобным хохотом дяди.
— "Адриан, Адриан", — грубо передразнил он меня. — Адриан ничего мне не сделает, Кейт, потому что он испугается скандала.
— Ты ошибаешься, — послышался откуда-то холодный, но кипящий скрытой яростью голос. — Я всерьез намерен убить тебя, Чарлвуд!
Это был мой муж.
Дядя обернулся, словно ужаленный. Дверной проем почти полностью закрывала мощная мужская фигура.
— Грейстоун! — воскликнул лорд Чарлвуд.
Я не верила своему счастью. Несмотря на все свои молитвы, я прекрасно понимала, что найти меня практически невозможно.
— Кейт, — обратился ко мне Адриан, не сводя глаз с Чарлвуда, — ты в порядке?
— Да, — с трудом произнесла я.
Привязанная к стулу, я не могла повернуть голову и как следует рассмотреть лицо мужа, но такого голоса я не слышала у него никогда раньше. От его ледяного спокойствия по спине побежали мурашки.
— Мы с тобой начали нашу дуэль лет десять назад, Чарлвуд, — сказал Адриан все тем же леденящим кровь голосом, — и теперь мы ее закончим.
Он шагнул в комнату, и тут только я заметила, что в руке у него две шпаги.
Дядя рассмеялся, словно все происходящее его развлекало.
— Ты что же, вызываешь меня па дуэль, Грейстоун?
— В прошлый раз, когда мы с тобой дрались на шпагах, я был мальчишкой и хотя понимал, что могу убить тебя, не захотел этого делать. Теперь я готов к этому, — ответил Адриан.
— Мы оба были мальчишками, — парировал дядя. — Ты навязал мне тогда дуэль на шпагах, потому что знал, что можешь победить. Но теперь тебе не одержать надо мной верх, Грейстоун. У меня было десять лет для того, чтобы усовершенствовать мастерство фехтовальщика. Так что если кто-то из нас и умрет, то это будешь ты.
— Адриан, может, нам лучше просто уехать отсюда? — дрожащим голосом предложила я и попросила:
— Развяжи меня — очень тяжело так долго сидеть связанной.
Муж подошел ко мне сзади и одним из клинков разрезал сначала путы на моих руках, затем освободил ноги. Подвигав руками, чтобы восстановить кровообращение, я заглянула Адриану в лицо и сразу же поняла, что отговаривать его бесполезно, поскольку он находится в состоянии
— Освободи нам середину комнаты, Кейт, — сказал он.
Я решила предпринять последнюю попытку.
— Пожалуйста, Адриан, — сказала я, положив руку на предплечье мужа, — поедем домой.
Он меня даже не услышал: все его внимание было сосредоточено на противнике. Медленно, стараясь все же придумать что-то, что могло бы предотвратить дуэль, я отошла к стене. Подняв стул, Адриан поставил его около меня. Однако прежде чем вновь повернуться лицом к моему дяде, он вынул из кармана пистолет и протянул его мне.
— На случай, если я проиграю. Там, на улице, тебя ждет Чарли с лошадьми.
От этих слов — «если я проиграю» — сердце мое замерло.
— Нет! — громко крикнула я, но Адриан уже повернулся ко мне спиной.
Чарлвуд самодовольно улыбнулся, а я почувствовала, как кровь в жилах буквально леденеет от страха. Негодяй ждал этого момента целых десять лет, и теперь радовался тому, что его час настал.
Правда, нельзя сказать, чтобы Адриан в эти же десять лет совсем не упражнялся в фехтовании, но ведь он и не брал уроки у лучших мастеров этого страшного искусства! Как мог человек, который привык драться военным тяжелым палашом или саблей, надеяться на победу в бою на шпагах с искусным фехтовальщиком, блестяще владеющим этим весьма специфическим оружием?
Окаменев от ужаса, я наблюдала за тем, как мужчины сняли фраки и сапоги. Адриан предложил Чарлвуду выбрать клинок. Дядя взял у него из рук одну из шпаг, поднял ее и тут же сделал атакующий выпад.
Удар был нанесен с молниеносной быстротой, но с такой же быстротой Адриан парировал его. Я буквально съежилась от страха. Даже мне было ясно: только что мой муж чудом избежал гибели.
Тем временем противники, стоя друг от друга на расстоянии вытянутого клинка, принялись обмениваться ударами. Шпаги мелькали в воздухе и со звоном ударялись друг о друга с такой быстротой, что за ними трудно было уследить глазом. Если бы это был поединок двух спортсменов на каких-нибудь состязаниях, наблюдать за ним доставило бы огромное удовольствие. На белых рубашках противников играли багровые отблески лучей заходящего солнца, лица выражали решимость и сосредоточенность. Шпаги походили на две молнии, которые то скрещивались, то снова разлетались в стороны. Но это не был спортивный матч: в стальном блеске шпаг таилась смерть. Один из участников схватки должен был непременно погибнуть.
Картина боя несколько изменилась, когда Чарлвуд начал ускорять темп своих атак, нанося удары с такой скоростью, что Адриану пришлось начать медленное отступление в сторону двери. Вцепившись зубами в собственную ладонь, я наблюдала за происходящим, твердя про себя: «Этого не может быть. Не может быть». Мысль эта так пульсировала у меня в мозгу, что в какой-то момент даже показалось: сейчас я проснусь и пойму — все, что я вижу, не более чем кошмарный сон.
Однако то был не сон, и дуэль продолжалась. На хмурое, сосредоточенное лицо моего дяди было страшно смотреть. Все его существо было проникнуто лишь одним желанием — отомстить за поражение, которое он потерпел десять лет назад, за испытанное им тогда унижение.