Одержимость
Шрифт:
Сегодня, когда потягиваю якобы успокаивающий ромашковый чай, глядя, как за окном сгущаются московские сумерки, мой взгляд невольно скользит к окну, выискивая что-то на тротуаре перед моим офисом.
— Есть сообщения? — окликаю Софу, стараясь придать голосу уверенности, которой я сейчас не чувствую и в помине.
На этой неделе у меня была дюжина сообщений. Восемь из них — от Глеба. И он не остановился на звонках. Он присылал электронные письма, заполняя мой почтовый ящик словами:
Марина, давай поговорим…
И
Марина,
Взрослыми.
«Взрослые» подразумевает, что мы зрелые. Что мы можем вести нормальный, адекватный разговор.
Но это невозможно.
Он лжёт мне.
Вероятно, и себе тоже. Потому что он знает, кто я. Он знает, кем был ты .
Делаю судорожный, прерывистый вдох, словно лёгкие наполнились льдом, и плотнее кутаюсь в кардиган, пытаясь отогнать пронизывающий холод. В моём кабинете не холодно — это холод внутри меня. Холодный, липкий ужас, который не отпускает, пока я пытаюсь понять, какую игру он ведёт. Какова его конечная цель. Только об этом я и думала все эти дни, эти бессонные ночи.
Я думала, что я одержима им. Теперь думаю, что это он одержим мной. И это отличие лишает меня дыхания.
— Софа? — снова зову, потому что она не ответила.
— Извини, Марина. Я просто принимала сообщение. — Она торопливо входит, держа два жёлтых листа с неразборчивыми записями. — Одно от господина Соловьёва. Он сказал, что перезванивает тебе и просил соединить немедленно, но ты была с пациентом. — Она поднимает брови, ожидая, что я подтвержу или опровергну, или дам подробности.
Коротко киваю и беру бумагу.
— Спасибо.
— А это от госпожи Нешиной. — Она протягивает другую записку, задерживаясь.
Снова благодарю её и добавляю:
— Можешь идти домой, Софа. Я очень ценю твою помощь.
Отпускаю её.
Отстраняю.
Замуровываю себя в своём одиночестве.
Она слабо улыбается и кивает, поворачивается, чтобы уйти. И на мгновение я надеюсь, что она остановится. Надеюсь, она обернётся и потребует узнать, что происходит с Глебом. Вероятно, она думает, что у нас какой-то странный роман. Хотя я не знаю, в каком мире мужчина звонит в офис женщины и оставляет сообщения её ассистентке снова и снова без остановки.
С шумом выдыхаю.
Если бы подобное случилось с кем-то из моих пациентов, я бы без колебаний поставила диагноз: преследование.
Сталкерство.
Но могу ли я назвать это преследованием? То есть… кто начал преследовать первым?
Прислушиваюсь к звукам, с которыми Софа собирается уходить: скрип открываемого ящика, глухой стук закрываемого. Её сумка, я знаю, теперь висит на плече, лямка врезается в плоть. Вот лёгкий шорох молнии на её куртке, затем шуршание шагов, удаляющихся по коридору.
Я почти останавливаю её. Почти произношу: «Софа, можно с тобой поговорить?» и вываливаю на неё всё, что гложет меня. Потому что мне до отчаянности нужен взгляд кого-то со стороны.
Я схожу с ума?
Возможно.
Очень
Делаю дрожащий, судорожный вдох, словно пытаясь удержать ускользающую реальность, и делаю шаг вперёд, к двери, которая разделяет комнаты. Знаю, что по крайней мере она никому не расскажет. Она моя сотрудница, и ей можно доверять.
Но как только открываю рот, чтобы окликнуть её, она уходит.
Входная дверь закрывается.
И поскольку я ещё не готова уйти, и не исключаю, что он может появиться здесь, торопливо подхожу и поворачиваю засов.
Двадцать минут спустя, словно сомнамбула, собираю свои вещи. Моё тело напряжено, застыло, каждый мускул каменеет от предчувствия. Как же я хочу, чтобы в моей офисной двери был глазок, чтобы можно было увидеть, кто там, за дверью. Но по крайней мере она ведёт в общий коридор — коридор, где расположены другие офисы, и по идее, там могут быть люди, к которым я могла бы обратиться за помощью.
Это заставляет меня остановиться.
Думаю ли я, что Глеб хочет мне зла?
Я не могу сказать «да». Но и «нет» тоже не могу.
В ту же секунду, как выхожу на улицу, в холодный, стылый московский воздух, клянусь, я чувствую на себе взгляды. Это липкое, ползучее, покалывающее ощущение, будто кто-то вот-вот подкрадётся сзади, словно тень. Я бы сказала, что почти привыкла к этому — я чувствовала это каждый день с той ночи в квартире Глеба. И даже до этого, хотя списывала это на своё воображение, на посттравматический синдром. Так что это не ново, но к ощущению себя чьей-то добычей, загнанным зверьком, не привыкаешь. Сегодня я надела обувь на плоской подошве, на всякий случай.
Сглатываю.
На случай, если мне придется бежать.
Бросаю взгляд за спину. Московский тротуар полон людей, спешащих домой после работы, идущих рука об руку на раннем свидании, матерей, крепко держащих детей за руки.
Но Глеба нет.
Случайные взгляды косятся на меня, пока я лихорадочно осматриваю толпу, ищу знакомый силуэт. Уверена, они думают: «Кто эта странная дама, которая постоянно оглядывается через плечо, словно в припадке паранойи?»
Вспоминаю диагностические критерии параноидального расстройства личности: всепроникающее, стойкое и длительное недоверие к другим — что-то в этом роде.
Но это не про меня, верно?
Это не ко всем. Это только к нему.
Крепче сжимаю сумку и поворачиваю за угол, меняя маршрут. Потому что теперь я так делаю.
Мой телефон в руке, пальцы на нём потные. Возможно, мне стоит позвонить Карине.
Или доктору Аверину?
Или даже позвонить Софе, сказать ей, что она нужна мне обратно в офисе, или предложить поехать к ней домой. Нет, нет, у неё ребенок. Не могу допустить, чтобы он следовал за мной туда.
Снова поворачиваю, затем ныряю в первый попавшийся минимаркет. Притворяюсь, что просматриваю глянцевые журналы, но на самом деле всё моё внимание приковано к тротуару за окном. Проходят двое мужчин, о чем-то оживлённо споря. Молодая женщина с пакетами. Двое школьников, спешащих домой.