Одержимость
Шрифт:
А что, если она молчит потому, что его руки сомкнулись на её горле? Что, если он сорвался?
В конце концов, очевидно, что я не знаю настоящего Глеба. Но это мой кабинет, Анна — моя пациентка, и я должна её защитить.
Я больше не могу ждать.
Резко распахиваю дверь.
— Что здесь происходит?
Пытаюсь собрать весь свой врачебный авторитет, но голос звучит натужно и неубедительно, словно я сама себе не верю. Они оба даже не смотрят в мою сторону. Глеб и Анна стоят в метре-полутора друг от друга, сверля друг друга взглядом, словно и не заметив моего появления.
— Неужели
Глеб рычит.
Настоящий, утробный рык, сотрясающий воздух кабинета.
— Убирайся, чёрт возьми, из моей жизни! Это из-за тебя они мертвы!
Тишина снова заполняет пространство, тяжёлая и давящая. Без предупреждения Анна издаёт судорожный всхлип, оставляя за собой лишь эхо, и выбегает из кабинета. Смотрю ей вслед, мой разум лихорадочно крутится, пытаясь осмыслить разыгрывающуюся передо мной ситуацию, которая казалась сном, но была жестокой реальностью.
Прежде чем успеваю что-либо сказать — или попросить Глеба уйти — он резко поворачивается и впивается в меня взглядом. У меня всё внутри сжимается от ярости, что сквозит в его глазах, от холода, исходящего от него.
— В какую больную игру ты играешь? — требует он.
— Что?
— Ты не отвечаешь на мои звонки, не отвечаешь на сообщения. Я прихожу тебя навестить, а здесь она?
Колеблюсь, потому что не хочу нарушать врачебную тайну, это мой профессиональный долг. Не мне говорить, что Анна — моя пациентка.
Хотя… она ведь сама это сказала, правда?
— Я не понимаю, что происходит. — Сглатываю, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Меня всё ещё трясет, нервная дрожь пробегает по телу. Мне хочется, чтобы он ушёл, чтобы эта тяжелая атмосфера наконец рассеялась, но в то же время меня гложет невыносимое, мучительное любопытство. — Откуда ты знаешь Анну?
— Она — женщина, которая разрушила мою жизнь. Уничтожила её. Мы были… вместе. — Он опускает голову, его голос звучит глухо. — Не моя жена была изменницей. Это был я. Но это была ошибка, и я пытался всё исправить. Я порвал с ней. — Он жестом указывает на дверь, словно Анна всё ещё стоит там, перед нами. — Анна. Она отказывалась принять, что всё кончено. Я не хотел её видеть. Я отказывался с ней разговаривать. А потом, однажды ночью, она пришла к нам домой и рассказала моей жене всё. Елена ушла. Она взяла нашу дочь и выбежала из дома, и… — он выдыхает, судорожный, прерывистый вдох, полный невыносимой боли. — Следующее, что я узнал, — их сбил пьяный водитель, насмерть, мгновенно.
Ярость на его лице сменяется отчаянием, обнажая лишь бездонную пропасть горя. Горе сочится из каждого слова, из поникшей, сломленной позы его тела. Он вытягивает руку, чтобы опереться о дверной косяк, словно едва держится на ногах, готовый рухнуть в любой момент.
Реальность происходящего оглушает меня, выбивая воздух из лёгких. Безвольно опускаюсь в кресло Софы, чувствуя, как силы покидают меня.
— Она была твоей девушкой… —
Когда он кивает, я вспоминаю, как Анна рассказывала о своём бывшем парне. О том, кого она хотела вернуть, о том, с кем сравнивала всех остальных мужчин.
Неужели это был Глеб?
— Я понятия не имела. — Качаю головой, пытаясь отогнать эту мысль. — Она просто пришла однажды и записалась на приём, и у меня не было причин сомневаться, что она не просто пациентка. Она никогда не спрашивала ни о тебе, ни о чём-либо ещё. — Умолкаю, потому что опасно близка к нарушению конфиденциальности пациента. Это моя работа, моя этика, но сейчас… — Мне жаль, — добавляю, чувствуя, насколько бессмысленны эти слова.
— Когда ты начали её принимать? — спрашивает он, и в его голосе нет ничего, кроме холодной констатации факта.
Мысленно возвращаюсь назад, сглатываю, осознав чудовищное совпадение по времени.
— Вскоре после того, как ты впервые пришёл.
Ожидаю, что он уйдёт. Унесёт себя и своё горе прочь, оставив меня наедине с этой новой, невыносимой правдой. Я уж точно не могу быть той, кто ему поможет, не после всего, что произошло. Но он продолжает говорить, словно мы на обычной сессии, словно я всё ещё его доктор.
— Когда я порвал с ней, она начала разрушать мою жизнь. Постепенно, методично. Она была моей студенткой, мы начали встречаться после её выпуска. — Он сползает по стене, садясь на пол, колени подтянуты к груди, руки беспомощно свисают. — Когда я с ней порвал, она пошла к другим профессорам. Моим коллегам, моему начальнику. Она рассказала им всё. Я чуть не потерял работу. Но она совершеннолетняя, и я не был её профессором в то время. Всегда всё было по обоюдному согласию. Потом она начала преследовать меня. — Он качает головой. — Я думал, она прекратила, но, видимо, она проследила за мной сюда.
Преследовала его.
Как и я.
Моё горло сжимается, и мне хочется сказать ему остановиться — уйти, потому что я не хочу этого знать. Не хочу, чтобы мне стало ещё яснее, насколько я ошибалась всё это время, насколько слепой я была. Но он просто продолжает говорить, и я не могу, не имею права его остановить.
— Это вышло из-под контроля. Я пригрозил обратиться в полицию. И какое-то время думал, что она наконец поняла, что всё кончено. Но потом она пришла ко мне на работу, рыдая в моём кабинете о том, как сильно она по мне скучает. Она начала раздеваться, а я сказал «нет». И это… — Он замолкает, чтобы сделать глубокий вдох, словно собираясь с силами для последнего удара. — Это та ночь, когда они погибли. Ночь, когда она разрушила мою жизнь. Моя жена никогда не вышла бы гулять в ту ночь, если бы Анна не рассказала ей о том, что мы делали.
— Мне так жаль. — Бесполезные слова, пустые звуки, неспособные хоть что-то изменить. Я всё равно произношу их, потому что не знаю, что ещё предложить, как выразить ту бездну отчаяния, что открылась передо мной.
Глеб поднимает взгляд, встречается со мной глазами через весь кабинет. В его глазах нет ни ярости, ни отчаяния, лишь холодная, обжигающая ясность.
— И вот как это случилось. Вот как моя семья оказалась убита твоим мужем.
Ахаю.
Удар под дых.
Он знает.