Одиннадцатый
Шрифт:
Последняя реплика была обращена к полицейскому офицеру, застывшему на пороге ресторана и искательно обводящего залу глазами.
– Вот и кончился наш обед и моя скука, – пробурчал Филиппов, поспешно вытирая салфеткой губы. – Не иначе как что-то стряслось.
Капитан споро подошёл к столику, вскинул руку к козырьку и тут же что-то зашептал на ухо начальнику. Послушав буквально секунд пятнадцать, тот прервал жестом докладчика, выложил на стол деньги за обед, поднялся и направился к выходу. Оба офицера проследовали за ним.
На улице Владимир Гаврилович обернулся к капитану:
– Господин Ермолин, начните
– Слушаюсь. Около часу назад прямо у Александровского театра трамваем был раздавлен человек. По показаниям очевидцев – самоубийство. Личность пока не установлена, молодой мужчина лет тридцати. При нём обнаружен «браунинг» и бумажник. В нём список странный: имена, фамилии и адреса. Среди поименованных значится Владимир Владимирович Филиппов. И адрес ваш, Владимир Гаврилович…
– Кто первый прибыл на место?
– Городовой Старостин, ваше высокородие.
Филиппов раздражённо поморщился на «высокородие».
– Да, «знамодело», помню, старательный. Где он сейчас?
– Я его с улицы сменил, сидит в части, караулит ночного задержанного.
– Хорошо. Пострадавшего он обыскивал?
– Так точно. Уверяет, что бумажник сразу мне передал, внутрь не заглядывал. Да так и по инструкции положено.
– А труп?
– В покойницкой, где ж ему быть? А вещи я вам на стол положил и кабинет запер.
– Вы вот что, господин капитан. Вернитесь-ка в «Асторию», протелефонируйте оттуда мне на квартиру. Справьтесь у Веры Константиновны, дома ли Владимир, и, если он там, немедля звоните в часть, пусть отправят за ним мотор и везут его к нам. И вы тоже после бегом на службу.
– Вот и накаркал веселье, да, Александр Павлович? – повернулся он к Свиридову. – Ну, пойдёмте знакомиться с грешником, не убоявшимся геенны. Чует моё сердце, не от любови несчастной он на рельсы бросился. И что это за список такой, в котором мой сын числится?
***
Вид самоубийца, мягко говоря, имел малопривлекательный. Лицо каким-то чудом уцелело и было даже благообразным и безмятежным, но вот под простынёй, коей было укрыто всё ниже подбородка, угадывались весьма неприятные анатомические изменения. На соседнем столе грязным ворохом была свалена окровавленная одежда. Ещё один стол был занят другим, уже полностью накрытым телом. Рядом с трупом самоубийцы вытирал только что вымытые руки Павел Евгеньевич Кушнир, полицейский доктор, мужчина лет пятидесяти в круглых очках и чеховской бородке.
– Сами видите, господа, шансов выжить у… гм… пациента не было совсем. Грудная клетка раздавлена, ноги практически отделены от тела. Вскрытие покажет более точно, но думаю, что смерть наступила даже не от полученных травм, а от болевого шока. Хотя понятно, что повреждения носят летальный характер, да-с. Предварительно могу сказать следующее: мужчине не более тридцати лет, внешних признаков каких-либо кожных заболеваний нет, насекомых ни в волосах, ни в бороде не обнаружено, телосложение нормальное, ногти и на руках, и на ногах чистые, недавно пострижены. Судя по одежде, человек из приличного общества, но о достатке судить трудно, костюм сильно пострадал, и не вполне понятно, в каком состоянии он был до происшествия. Сейчас проведу вскрытие, посмотрим на состояние внутренних органов, на содержимое желудка.
– Спасибо, Павел Евгеньевич. Вы ведь не возражаете, если мы пока здесь побудем, повозимся с его вещами?
– Вы здесь начальник, Владимир Гаврилович.
Филиппов сам аккуратно разделил груду одежды на отдельные предметы, внимательно осмотрел метки на белье, показал Свиридову, тот сделал пометку в маленькой тёмно-зелёной книжечке. Затем приподнял за шнурки штиблеты, пристально изучил подошву и, ничего не сказав, перешёл к брюкам. Те были разорваны чуть выше колен почти пополам и сильно испачканы в том же районе кровью. Затем он подошёл к покойнику, приподнял нижнюю часть простыни, покачал головой и вернулся к столу с одеждой. В пиджаке неизвестного предмет гардероба и вовсе угадывался с трудом, тем не менее сыщик разложил его на столе, постаравшись максимально придать ему заложенную портным форму. Прощупал карманы, скорее для порядка, нежели в надежде отыскать там что-то, упущенное при обыске, распахнул полы и удивлённо присвистнул.
– Александр Павлович, взгляните-ка. Похоже, ларец-то с секретом!
На внутренней стороне пиджака в образовавшуюся от колес трамвая прореху выглядывала испачканная кровью бумага.
– Доктор, будьте любезны, одолжите мне скальпель ненадолго. Ага, вот так вот его, осторожненько…
Он поддел острым инструментом проходящий поперек спины внутренний шов, вскрыл подкладку и извлек тонкую стопку изорванных и залитых кровью бумаг, исписанных мелким почерком.
– Ну что ж, господин Свиридов, мою руки, и идёмте в мой кабинет. Приобщим к загадочному списку сей манускрипт, а заодно пообщаемся с нашим очевидцем. Он, поди, истомился пьяные песни-то в арестантской слушать.
***
Отдав вполголоса какие-то распоряжения врачу, Филиппов догнал на лестнице Свиридова. Оказавшись в кабинете, оба товарища закурили и с азартом почуявших зверя гончих приступили к изучению изъятых вещей: коричневого потёртого кожаного бумажника, небольшого пистолета и сложенного вчетверо листка желтоватой бумаги. Стопку из пиджака пока отложили – почерк с наскока не поддался.
Пистолет оказался самым заурядным «браунингом» 1906 года, с наполовину пустой обоймой, и, судя по состоянию ствола, стреляли из него в последний раз не так давно. В бумажнике помимо нескольких банкнот была фотографическая карточка молодой девушки, довольно милой, в тёмном платье и с надписью на обороте: «Камень, лежащий на дороге, может иметь самые лучшие намерения, но всё-таки его надо убрать… Ваша N.»
– Странное послание на память… – пробормотал Филиппов.
– Это из «Овода», Владимир Гаврилович. Возможно, дама не свободна, и камень – это супруг, для которого и предназначалось содержимое обоймы этой мортиры. Так что вы, видимо, ошиблись насчёт мотивов покойного – всему виной эта la femme fatale.
– Посмотрим, посмотрим… Войдите! – ответил он на робкий стук в дверь. – Проходите, Старостин, мы тут как раз ваши находки изучаем.
Порог перешагнул средних лет человек в белой летней форме городового и почтительно замер посреди комнаты, напротив стола. Александр Павлович с папиросой отошёл к окну, показывая, что он здесь только зритель, а заодно и занимая место, дающее возможность наблюдать за обоими собеседниками разом.