Одиннадцатый
Шрифт:
– Ну что ж, голубчик, не тушуйтесь и самым подробным образом расскажите-ка нам с Александром Павловичем, как всё это вам представилось там, на Невском.
Старостин смущенно прокашлялся в кулак, вытянул руки по швам и забасил:
– Вашбродь, час, должно быть, от полудня прошёл, не более того, как прибегает ко мне мальчонка – он у Елисеевых на посылках, давно его знаю. Кричит прям как блажной «убився, убився» и слёзы кулаком по роже, звиняйте, по лицу размазывает. Ну я его, знамо дело, за шкирку слегка потряс, не сильно, но в чувство возвернул. Кто, грю, где «увибся», ты толком доложи. Ну он и обсказал, что какой-то господин, малахольный с виду, аккурат
– А что ж, очевидцев-то вы опросили?
– А то как же. Да только никто особливо ничего не видал: прохожих в такую жару почитай не было, а кто в вагоне был, те только и углядели, как кто-то шарахнулся поперёк путя. Но рядом не было никого, сам он сиганул-то, это и вожатый, и те, кто спереди ехал, показали. Я их адреса и фамилии записал, всё как полагается, знамо дело.
– Молодец. А скажите-ка мне, Старостин, крови-то, – подался вперёд Филиппов, – крови много было?
– Знамо дело, а как же, чай живого человека колесами железными раздавило, крови довольно. Прямо скажем, лужа натекла.
– А не заметили ли вы, он весь в луже лежал? От головы до ног?
– Да ну как, вашбродь? Он же аккурат поперёк рельсов распластался, вот кровь-то вниз по ним да промеж их и стекала, должно, до самого моста. А голова и ноги снаружи оказались, туда почитай ничего не попало, даже лицо почти чистое было.
– А обувь его на ногах осталась? Не соскочили штиблеты?
– Никак нет, вашбродь, чинно в башмаках лежал.
– Спасибо, голубчик, ступайте.
Когда городовой, козырнув, вышел, он обернулся к Свиридову.
– Что скажете, Александр Павлович? Не странно ли?
– Обувь? – выдохнул тот с папиросным дымом.
– Именно, голубчик. Вы ведь тоже заметили? На подошвах у нашего самоубийцы и на левом носке ботинка тёмные пятна, очень уж кровь напоминающие. И кровь эта вряд ли его. Я готов допустить, что брызги могли попасть ему на носок, но на подошвы?.. Он должен был лежать в луже крови с ногами, ну или ботинки должны были в ней находиться. А Старостин утверждает, что покойный обуви не терял, да и лужи возле его ног тоже не было. Да я ещё при осмотре обратил внимание: ни брюки, ни ноги ниже колен не запачканы. Вот увидите, вечером в отчете господина доктора мы с вами прочтём о том, что наш незнакомец незадолго до своей кончины потоптался в месте, которое должно будет заинтересовать сыскную полицию.
В дверь снова постучали. На этот раз в кабинет вошёл тот самый капитан Ермолин, а за ним молодой худощавый юноша лет двадцати в студенческом сюртуке.
– Владимир Гаврилович, – доложил капитан, – вот, Владимира Владимировича доставили, как Вы просили.
– Спасибо, господин капитан. Ступайте, но, если придётся отлучиться, предупредите меня, в вас ещё может возникнуть нужда. Здравствуй, Володя, садись.
Молодой человек коротко кивнул Свиридову и сел напротив отца.
Надо отметить, что в последнее время между отцом и сыном наметилась некая холодность, инициированная в первую очередь последним. Филиппов-старший списывал это на изменение окружения сына – тот начал учёбу в Университете, и, само собой, новая бытность частично вытеснила семейные отношения. Владимира Гавриловича, конечно, несколько печалило такое положение дел, но он мудро – как ему казалось – решил не выяснять отношений и обождать, пока новые впечатления утратят свою свежесть. Тем более, что в Университете Владимира-младшего хвалили (грешен отец, не сдержался, заехал в альма-матер, переговорил с некоторыми старыми знакомцами), и поводов для серьезного беспокойства вроде бы не наблюдалось. В общем, действовал Филиппов по всегдашней мужской привычке – мол, само собой всё образуется. Потому и сейчас, глядя в настороженно-колючие, готовые к дерзости глаза сына, невольно медлил.
– Владимир… Нам с Александром Павловичем нужна твоя помощь… Видишь ли… Нам кажется, что с одним из твоих знакомых произошло несчастье…
Молодой человек продолжал настороженно смотреть на отца, лишь, казалось, плечи чуть поникли, и поза стала немного свободнее.
– Я хочу попросить тебя о не очень приятном одолжении. Нам важно выяснить личность трагически погибшего сегодня утром человека, и мне кажется, что ты можешь нам помочь…
– Я? Почему я?
– Среди его вещей был найден листок с именами. В том числе и с твоим.
***
Между тем, ближе к вечеру в полицейской части стало гораздо многолюднее, поэтому в покойницкую приходилось уже чуть ли не плечами прокладывать себе дорогу. В коридорах сидели заявители, сновали курьерские, деловито передвигались приставы. На первом этаже, почти на самой лестнице в подвал, делегация чуть было не столкнулась с караульным, сопровождавшим молодого человека в приличной одежде, но слегка помятого вида, как если б он спал не раздеваясь, и с сильным запахом вчерашнего веселья. Филиппов-младший задержал взгляд на конвоируемом, но тот молча прошествовал мимо, не поднимая глаз.
Картина, представшая перед ними в морге, мало чем отличалась от послеобеденной: доктор так же мыл руки, видимо, закончив свою работу, и только самоубийца был накрыт простынёй полностью, с головой.
– Володя… Я ещё раз извиняюсь за то, что вынуждаю тебя участвовать в этой неприятной процедуре, но ты можешь существенно облегчить нам труд. – Владимир Гаврилович откинул с лица покойного покрывало.
– Это он его, да? – взгляд юноши застыл на бледном, почти белом лице.
– Кто?
– Мазуров. Мы встретили его на лестнице.
***
Рассказ про Мазурова занял у Владимира всего несколько минут, но имел весьма значительные последствия.
– Они с Сергеем очень дружны были. Ну, так говорили. Этот человек на столе – Сергей Зимин. Он несколько лет назад окончил Университет и остался преподавать. А Мазуров был его студентом. По слухам, они состояли в каком-то политическом кружке. Я не знаю подробностей.
– Владимир Владимирович, почему вы решили, что этот Мазуров убил Зимина? Они враждовали? – Свиридов внимательно смотрел на юношу, но тот по-прежнему не отрывал взгляда от лица лежащего на столе человека.